Даниэль Кельман – Светотень (страница 11)

— Мне вообще надоело сниматься. Встаешь ни свет ни заря, потом часами ждешь, пока тебя загримируют, повторяешь до посинения одну и ту же фразу, потом опять часами ждешь в каком-то фургоне, пока пора будет повторять другую фразу. Разве это жизнь!

— Я думал, тебе деньги нужны.

— Еще как!

— Значит, тебе нужна работа!

— Работа нужна, но ты мне в этом уж точно не подмога. Я себе неплохо представляю, как работает Голливуд. Твой фильм провалился. Если тебе вообще еще дадут снимать, то уж выбирать сценарий точно не предложат. И актеров брать придется, каких скажут, а мои акции сейчас невысоко котируются. Ну а если и следующий фильм провалится, тогда все. Американская мечта, бэби.

— Бэби?

— Тут так говорят. Тебе вообще неплохо было бы подучить английский. Твой изысканный французский здесь не поможет. — Она потянулась к нему и взяла его правую руку в обе ладони. — Ну посмотри на себя. Сидишь тут, как влюбленный баран. Ты же не выдержал бы. Бросил бы в итоге свою бедную Труду и бедного ребеночка в надежде, что меня замучает совесть и я все же на тебя соглашусь, что не смогу поступить иначе. А я смогу. — Она откинулась назад и посмотрела на него сквозь ресницы. — Ну что ты за одухотворенное лицо скроил? Вот ровно об этом я и говорю: как можно жить с человеком, который так на тебя пялится! К тому же ты полноват. Посмотрел бы ты на других моих мужчин! Ничего не могу поделать, мне нужны красивые.

Она соскользнула со скамьи и встала.

— Эти панкейки слишком долго жарятся. Съешь ты, сразу повеселеешь. Кажется, будто умираешь с тоски, но после хорошей порции кленового сиропа жизнь налаживается. — Она пару секунд смотрела на него сверху вниз, потом наклонилась и приложила ладонь, свою теплую ладонь, свою мягкую ладонь, свою ладонь, о прикосновении которой он думал неотступно, к его щеке. — У тебя такая милая жена. Она тобой восхищается. Живет тобой. Чего же лучше!

— Ты бы хотела мужа, который тобой восхищается и тобой живет?

— Боже упаси! Но я — живое пламя. Ты меня так однажды назвал, живое пламя. Проще говоря, катастрофа. Тебе не нужны в жизни катастрофы. Я тебе же лучше делаю. Представь себе, если бы я разрушила твою жизнь, как Марлен в том фильме жизнь бедняжки учителя[41].

— Так я не могу рассчитывать? Даже на то, что ты сыграешь в моем фильме?

— Нет, мистер Пабст. Во-первых, на меня никто не может рассчитывать, тебе ли этого не знать. Во-вторых, ты бы с ума сошел за работой. Ты ведь сидеть напротив меня спокойно не можешь. Как же ты мне будешь давать указания!

В дверях она обернулась и послала ему воздушный поцелуй.

Он долго сидел неподвижно. Увидит ли он ее еще когда-нибудь в жизни? Вопрос был невыносим. Официантка принесла панкейки и сироп в стеклянной бутыли. Он принялся за еду. И опять она оказалась права. Тоску ему не одолеть, но панкейки были превосходны, а сироп тягуч и сладок.

В океане

Он должен был снимать кино. Ничего другого он не хотел, ничего важнее быть не могло. Но что бы ни случилось, думал Пабст, лежа в шезлонге на палубе первого класса с сигаретой во рту, снимать фильм на леднике он больше не согласится никогда.

Это было семь лет назад, но по ночам под его ногами до сих пор то и дело разверзалась бездна, и он просыпался с панически бьющимся сердцем. Во сне он снова был там, на обрыве, привязанный веревкой, и ветер хлестал в лицо, пока фройляйн Рифеншталь старалась быть актрисой[42]. Кое-чему он смог ее научить. Прислушивайся к себе, расслабь руки, чем сильнее чувство, тем меньше движений. Но ее возможности были ограничены: она была умна и хотела учиться, но как ни старалась, мешало отсутствие таланта.

Он должен был предвидеть все это, когда Арнольд Фанк предложил ему режиссировать вместе: «я снимаю горы, а ты лица». Тогда он поколебался, подумал о своей любви к дорогим отелям, о том, что надо содержать две квартиры, и замок, и молодую красавицу-жену с сыном — и согласился.

Фанк изобрел новый жанр. В его фильмах люди шли в горы, попадали в передряги, их спасали. Больше ничего не происходило. Никто не понимал, как этот человек вообще оказался в кинематографе, но он прижился и снимал ленту за лентой со своей сплоченной, по-обезьяньи ловкой командой. Однако в каждой рецензии говорилось, что у актеров Фанка замечательные способности к альпинизму, но, увы, ни малейших к актерской игре, и в конце концов ему пришлось смиренно просить знаменитого коллегу о помощи.

— Гонорар пополам, все доходы пополам, а доходов будет много, это я обещаю: Эрнст Удет участвует!

И действительно, в фильме хотел играть легендарный воздушный ас Мировой войны, а значит, кассовый успех был обеспечен, и после бессонной ночи Пабст решил принять предложение — не только из-за денег, но еще из-за Фрица Ланга.

Ланг готовился снимать в Бабельсберге самый дорогой фильм всех времен. Он сам провел Пабста по искусственному городу, где высились огромные здания, вдобавок еще и увеличенные с помощью зеркал. Глядя кругом через свой несколько комичный монокль, Ланг рассказывал об эффектах, каких еще не видел мир, об автомобилях будущего, о дорогах на невероятно высоких мостах, о сценах с многотысячной массовкой, о человеке-машине, превращающемся в женщину… Пабст понимал, что Лангу на долгое время не будет равных, если он осуществит хотя бы половину своих планов. А это маловероятно, это же Ланг, он всегда своего добивается — он осуществит все. И что противопоставить такому проекту?

Разве что горы. Что бы ни понастроил Ланг, Альпы все равно выше. Значит, Пабсту надо на ледник.

Он надеялся, что часть фильма ему дадут снять в студии, но с Фанком этот номер не прошел. Киностудии Фанк считал ложью и фальшью. Даже диалоги и крупные планы, любящие взгляды, наморщенные лбы, сомнения, страхи — все это следовало снимать наверху, в горах, в глубоком снегу.

Пабст вздохнул и выдохнул дым. Небо потемнело, по нему протянулись волокнистые облака, с одной стороны серые, с другой еще белые, подсвеченные заходящим солнцем. Тонкий слой тумана висел вдоль горизонта. Прошел стюард, в одной руке чайник, в другой кофейник. Пабст подал знак, стюард остановился и спросил: «Чего желаете? Пирожное? Сэндвич? Фруктовый салат?»

— Запасы не истощились?

— Корабль пуст. Другое дело на обратном пути. Все хотят в Америку. В Европу никто не хочет. Вы снова будете снимать во Франции, месье Пабст?

Пабст помолчал, радуясь тому, что на французских кораблях его узнавали. Стоило оказаться среди европейцев, и он снова был кем-то.

— Фильм называется Mademoiselle Docteur.

— Кто играет?

— Дита Парло и Пьер Бланшар[43].

Тот задумчиво кивнул, пожелал приятного вечера и направился дальше. Ничего страшного, подумал Пабст, ну не знает их стюард, ни Бланшара, ни эту… Но ремеслу-то он их научит, он ведь даже из фройляйн Рифеншталь почти что сделал актрису.

Она и правда хотела учиться. Вечно расспрашивала о фокусных расстояниях, о том, в каких случаях камере лучше двигаться, а в каких стоять на месте. Когда он снял лучший план фильма, взгляд вверх на солнце сквозь тающую сосульку, она была на этой клятой горе единственным человеком, кроме него самого, которого это интересовало.

А какой мороз стоял! Он носил две теплые куртки, одну поверх другой, и все равно еле двигался после трех часов работы. Грудь будто тисками сжимало, пальцы на руках и ногах немели, но страшнее всего было, что никаким усилием духа он не мог побороть свой страх высоты. Не смотри вниз, снова и снова повторял он себе: не смотри, ни в коем случае не смотри, вот сейчас не смотри вниз, только не вниз, не вниз!

И, конечно, тогда он уж точно не выдерживал. Смотрел вниз. Пропасть со странной силой хватала за сердце. Это даже нельзя было назвать головокружением; скорее это был ужас, отвращение перед тем, что на планете такое существовало, что только собственная воля, которой вдруг становилось трудно доверять, мешала кинуться вниз. И тогда сердце принималось стучать, серое небо опрокидывалось, и снежинки поднимались из глубины, и все было не на месте.

По ночам они лежали в специально построенном бревенчатом срубе, бок о бок в спальных мешках. Рядом храпел как молотилка Фанк, а с другой стороны спал оператор, бравый физкультурник, который в довершение всего еще и носил фамилию Шнеебергер[44], и издавал страннейшие звуки, то свист, то бормотание, а еще кто-то говорил во сне на неизвестном языке. Часы тянулись бесконечно, пол был холодный, и вонь каждую минуту становилась все настойчивее: три дюжины мужчин, ни одного душа, и окно не открыть, иначе в него ворвется ледяной ветер. Только фройляйн Рифеншталь спала в отдельной комнате на матрасе. Каждую ночь Пабст думал, не потребовать ли и ему того же, но слишком боялся насмешек Фанка и его команды. Он знал: их и так забавляло, что он боится упасть, они посмеивались над ним за его спиной и изображали, как он беспомощно выкрикивает «стоп!», когда запотевают очки, ведь какой толк от режиссера, который ничего не видит? Нет, надо, значит, терпеть общую спальню, слушать шум по ночам и утешаться тем, что фильм несомненно будет иметь успех.

Успех действительно не заставил себя ждать. На премьере публика была в восторге. Фанка, Пабста и Удета вызывали на сцену два, три, четыре раза, фройляйн Рифеншталь делала книксен за книксеном, и видно было через макияж, как краснеют ее щеки, честолюбие будто исходило от нее горячими волнами. На следующее утро вышли восторженные рецензии, причем в газетах всех мастей — социально-демократических, националистских и коммунистических — и через сутки «Белый ад Пиц Палю» шел в двухстах пятидесяти девяти кинозалах[45]. Муки окупились.