Даниэль Брэйн – Добрая мачеха (страница 7)

В любом случае, пока у нас есть фора, нужно отсюда убираться как можно скорее.

– Слышите? – прошелестела Серафима, никто не отозвался, и она повторила отчетливей и настойчивей: – Слышите будто стук? Тук… тук… Слышите? Маврушка рассказывала, что так тень стучит. Тук… тук…

Мне отчего-то захотелось заглянуть в ее глаза. Казалось, что эта девочка не от мира сего – так, возможно, считали и здесь, полагая Серафиму дурочкой, но безобидной. Я могла рассчитывать на то, что окажусь немного более просвещенной, чем темные купчихи. Серафима точно не дурочка, ни в коем случае, но она совершенно точно по-особому видит мир.

– Тук… – повторяла Серафима. – Маврушка говорила, что тут тень живет. Она и стучит. Кто услышит, умрет. Тук, тук. Слышите?

Дарьюшка так и лежала в моих объятиях, слова сестры то ли не слыша, то ли не воспринимая. Акулина схватила меня за плечо, ойкнула, вцепилась в запястье с такой силой, что я поморщилась.

– Пусть она замолчит, матушка! Что городит!

– Тук.

Стук или нет, но звук определенно был. Глухой и словно сдерживаемый, и я не могла понять, что это. Ни в какие тени верить я не собиралась, всему есть объяснение, и обычно оно или смешное, или страшное. Из того, что я успела под этой крышей испытать, в страшное верилось гораздо охотнее.

Над нашими головами протяжно скрипнула половица.

Это же мой дом, мое приданое, в нем нет опасного ничего и никого, кроме людей, которых сюда не звали. Девочки сбились в дрожащую кучку, я осторожно передала им Дарьюшку, которая проснулась и завсхлипывала, встала и, выверяя каждый свой шаг, пошла к лестнице.

Половица наверху снова скрипнула, опять раздался странный стук, и опять я отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Гораздо страшнее сейчас упасть, пусть лестница и невысокая, но мне хватит пары простых переломов ребер. Они проткнут мне легкое, и к утру овдовевший Антип вздохнет с облегчением.

«Он убил». Антип кого-то уже убил – свою первую жену? Мать этих девочек? Маврушку, которая стращала девочек тенью?

Подниматься по ступенькам мне было страшно как никогда в жизни. Дерево казалось влажным, ускользало из разом вспотевших рук, ноги не слушались, я приказывала себе ни о чем не думать – сейчас все кончится, подъем не может длиться вечно, всего пара метров, даже меньше, главное не давать себе паниковать. Наконец я стукнулась головой о крышку и, упершись в нее и молясь всем богам разом, начала ее приподнимать.

Крышка не двигалась ни на миллиметр.

В подвале было холодно, а мне казалось, будто нас заперли в бане, поддают пару все пуще, и я сейчас задохнусь. Мне не хватает воздуха? Плевать, это просто нервы. У меня кружится голова? Она не может кружиться, я ничего не вижу. Давить сильнее, еще сильнее, еще.

Старуха что-то положила на крышку, как прежде Антип? Может быть, но она, скорее всего, про подвал не знала. Наверное, она и не лазила сюда никогда, зачем, когда есть невестка, молодая и проворная, на ней пахать и пахать. Сердце гремело как товарняк, руки дрожали, по лицу стекал пот, попадал в глаза и жег слизистые до слез.

Я не могу крикнуть, не могу позвать на помощь. Нас никто не станет спасать, кому мы нужны, мы обуза, лишние рты, были бы мы Антипу и старухе хоть немного ценны – ладно, моя ценность не помешала никак отправить меня в бордель, но Антип сказал – выкиньте ее в подворотню после. Дура-баба, чтобы мужем неученой быть, сама насмерть замерзла и девок заморозила, так не она первая, не она последняя, мало ли баб да девок в метель мрет?

Врешь, гадина, врешь, я так просто тебе не сдамся! Я толкала крышку изо всех сил, и когда она вдруг невозможно легко выскочила, нога моя сорвалась со ступени, и не иначе как волей какого-то провидения я не завопила и смогла уцепиться за лестницу. От боли в ноге мир сжался до яркой горящей точки, слезы хлынули, смывая едкий пот, и какое-то время я дышала и беззвучно рыдала, а затем поднялась снова и со страхом толкнула крышку.

Если она снова заклинила… нет.

– Серафима, сиди тут с Дарьюшкой, – на выдохе, чтобы не подвел дрожащий голос, велела я. – Акулина, пойдем.

– Куда, матушка?

– Запрягать лошадь. Не ври, что ты не умеешь. Умеешь ты все.

Я откинула крышку, и после мрака подвала темнота дома ослепила. И холоднее было, возможно, из-за того, что старуха держала открытой дверь, пока шастала по сараю. Я выбралась на свободу, осмотрелась, не обнаружила никого и ничего. Девочки что-то шептали встревоженно в подвале, и я зверским шепотом приказала Акулине вылезать.

– Что вы там? – напустилась я на нее, полагая, что Серафима пугала сестер россказнями про тень. – Зачем стращаете друг друга?

– Я, матушка, вас ослушаться не смею, – упрямо глядя в сторону, заявила мне Акулина. – Но телега… она же одна у нас. Как можно?

Я даже не стала отвечать. Не станет кочевряжиться – и славно. Вопросами морали занимается другое ведомство, если оно тут есть, а не я. Моя задача – дожить до утра самой и спасти девочек.

– Куда ты? – зашипела я, заметив, что Акулина направилась к лестнице, ведущей в комнаты.

– Ключ взять, матушка.

Меня подмывало спросить, где он, да и зачем запирать на ключ конюшню – впрочем, насчет зачем я догадывалась. Были ли здесь крепостные, есть ли сейчас, но во все времена хорошая лошадь ценилась выше бесправного раба. Конокрадам в такой глуши, как наша, должно быть, раздолье.

– Возьмешь и сразу в конюшню иди.

Если эта дурочка не наткнется на Антипа или старуху, то не получит противоречащий моему распоряжению приказ. Будем надеяться, что не наткнется и не получит, а если что-то пойдет не так, стану действовать по обстоятельствам. Я очнусь, ведь когда-нибудь я очнусь, не может быть такого посмертия, соберу команду из самых крутых спецов и дам им задачу создать игру. Назову ее «Совесть», и нравится кому-то мораль или нет, а пусть игрок попробует выжить, играя не по своим, а по навязанным правилам. И никакой магии, никакого сохранения, попытка будет только одна.

Сарай – хлев – был один, приземистый, довольно большой, крытый почерневшей уже соломой, хотя местами кто-то, может, даже сама Марьяша, заделал прорехи соломой свежей. Уютно хрюкал поросенок, и я не удержалась, приоткрыла дверь.

Радостный визг меня оглушил и перепугал до икоты. Не то чтобы я много видела свиней, но это был подросток, крупный, почти созревшая самочка, и она была рада меня видеть. Черт возьми, свинья тебе товарищ, Марьяна, и это камень не в твой огород и тем более не в поросячий.

– Тише, тише, тс-с, моя хорошая, – негромко затараторила я, протягивая к свинке руку. Про то, что милейшее создание способно мне эту самую руку откусить, я постаралась не думать. – Тише, пожалуйста, не визжи. Иначе ты меня погубишь.

Акулина не соврала, хрюшка действительно была донельзя ласкучая, едва я поскребла короткими ногтями по морде, она счастливо заурчала, как двигатель иномарки, а потом преспокойно вернулась к еде. Я посмотрела на толстенький зад с задорно завернутым хвостиком и пообещала себе и ей, что не позволю пустить ее на мясо. Что бы там старуха с Антипом ни планировали, моя прелесть будет регулярно приносить мне много отличных поросят.

Лошади тут не было, не было даже кур, хотя подобие курятника я рассмотрела. Только потемневшие, старые перья и кое-где кусочки скорлупы. В загоне, где умиротворенно урчала хрюшка, я заметила драную наволочку, набитую торчащей из прорех соломой, и что-то похожее на истлевший мужской тулуп. Вот и все, что осталось от твоей постели, Марьяша.

– Где лошадь, моя хорошая? – спросила я у хрюшки, она только коротко всхрюкнула и переступила копытцами. – Ладно, сама найду.

Я вышла на улицу и прикрыла дверь свинарника. Лошадь должна пахнуть и издавать какие-то звуки, думала я, осторожно ступая вдоль сарая. Под пальцы подвернулась ручка, я ее потянула, заглянула в темноту, всмотрелась, поняла, что это все тот же курятник-свинарник, но с другой стороны. Я закрыла дверь, оглянулась на дом. Ни огонька, ни дымка.

И тишина, словно все разом вымерло. И я ясно осознала, что совершенно иначе выглядит мир полтора века назад.

Другой воздух – такого я не встречала нигде, объехав всю необъятную родину от Балтийской косы до Камчатки и от Териберки до раскатов Каспия. Так не пахло ни в Токио, ни в Мачу-Пикчу, ни в хоббичьей деревушке на очаровательном зеленом острове, ни на белом безмолвном побережье Антарктики. Сто пятьдесят лет назад были другие звуки. Все еще природа, а не человек, властвовали над миром, но уверенно, день за днем, самый опасный и жестокий хищник завоевывал себе территории на земле, в море, в воздухе.

Сыч кричит вдалеке, а может, другая птица. Под ногами шуршит листвой кто-то мелкий ночной. Шелестят чьи-то крылья – небольшие, но сильные. Пахнет тварями, ночь темна, и ничуть не страшно то, что я не знаю. То, что я уже успела узнать, пугает куда сильнее.

Знакомое фырканье я различила внезапно и почти сразу нашла дверь в конюшню, и она оказалась не заперта.

Следующие пару минут, потому что Акулина, паршивка, не торопилась, я отводила душу, тихо и нецензурно ругаясь себе под нос. Доставалось мне лично, потому что никому из девочек в голову не могло взбрести, что Марьяша рассчитывает обнаружить что-то иное. Марьяша, которая настоящая, несчастная, избитая, поруганная Марьяша, у которой всю жизнь никакого просвета, знала, конечно, что вместо лошади увидит нечто, что даже клячей язык не повернется назвать. Ясно, почему дверь открыта, сводить со двора несчастное существо никто бы не стал, но денник у лошади на зависть любому доброму помещику, словно и не Антип был хозяином, клячонка моему мужу чем-то дорога.