Даниэль Брэйн – Добрая мачеха (страница 6)

– Акулина! Умеешь лошадь запрягать?

Она молчала, испытывая мое терпение. Всхлипывала младшая девочка, сопела средняя, Акулина на них негромко шикнула.

– Прикройтесь, матушка, – услышала я и от возмущения подавилась воздухом. – Негоже голой.

Да мне твоя шкура чуть не стоила головы!..

– Ночи дождусь, – озабоченно продолжала Акулина, и в мои несчастные уши ее речи лились как серная кислота. – Пойду к Василию Аникишину. Кинусь в ноги, коли я ему люба, пусть замуж берет.

Глава четвертая

Мелкая дрянь. Нет ничего хуже влюбленной дуры, но напрасно она считает, что все мои помыслы исключительно о ее женском счастье.

Прикрылась бы я с удовольствием, если бы Акулина подумала прежде о сестрах, заставила обеих переодеться и захватила с собой побольше теплых вещей. Но у этой трещотки, едва угроза миновала, в голове переключился тумблер с надписью «любовь до гроба». Гроба еще никому не удавалось миновать, но хотелось бы не завтра. И не в ближайшие лет пятьдесят.

– Я спросила тебя, лошадь запряга… Тише! – и я, на полуслове оборвавшись, прижала к себе неслышно похныкивающую малышку. – Тише! Ни слова! Молчите все!

– …ка! А, подлая? Марьяшка! Космы выдеру, так и знай!

Старуха сопровождала каждое слово ударом клюки и вопила хоть и злобно, но несколько неуверенно. Может, на улице стемнело настолько, что на лестницу старая карга соваться боялась, а может, справедливо сочла, что я и ей что-нибудь оторву, если мне будет нужно.

– Марьяшка! Ах ты тварь-то такая, ну что делать с тобой? Я кому сказала – сюда иди? От дрянь, от же дрянь!

– Ба!.. – звонко пискнула Акулина, и я ткнулась наугад, на звук, но сумела зажать ей рот. – П… сти… мт… матуш… – она пыталась вырваться, мотала головой, но я была сильнее и злее.

– Если ты сейчас откроешь рот, – зашипела я ей, как надеялась, на ухо, – и Антип из-за тебя отправит сестер в… на… на улицу, я лично поеду к Василию Аникишину и расскажу, чья в этом вина. Твоя! Из-за тебя сестры окажутся на улице и умрут, поэтому. Сиди. Тихо. И держи рот на замке.

Малышка прижималась ко мне все сильнее и уже начинала мелко дрожать, и я не знала, замерзла ли она или просто испугана. Я не могла ее приобнять, попытаться согреть, обе руки у меня были заняты пытающейся вывернуться Акулиной, и я уже была не рада, что не дала ее выдать замуж. Не так и плох Федор Кузьмич, что правда, то правда. Сидела бы уже замужней и сытой в тепле и слезы лила по девичеству, а мы бы не прятались в подвале, и меня не избили, и Антип был цел, но черт с ним, с Антипом, я себе и девочкам сделала своим благородным безрассудством только хуже.

– Марь-яш-ка! – тем временем разглагольствовала старуха, и я четко слышала шаг – стук – шаг – стук, а потом мне показалось, что кто-то встал на крышку погреба, и я сильнее зажала Акулине рот. – Ах, Марь-яш-ка! Ты чего же удумала, а-а? Злыдня, висельня!

– Ни звука! И не слушайте ее, – горячо зашептала я девочкам. Если мне повезет, они мне поверят. – Она совсем из ума выжила.

Шаги и стук клюки замерли невдалеке, кто-то прошел по крышке подпола, она явственно скрипнула, и старуха тотчас оживилась.

– Марьяшка! А Марьяшка? Да где ты, мозгля? Тьфу, в хлеву, что ли, в такой мороз? – Старуха прошла к двери, поколотила для острастки палкой по косякам, но вылезать наружу не рискнула. – Марьяшка! А ну поди сюда! Околеешь ведь, дура! Тьфу, тьфу ты, да что будешь делать с этой бабой?

Старуха костерила меня уже на улице, и я выпустила наконец Акулину и прижала к себе младших девочек. Малышка всхлипнула, я погладила ее по голове.

– Бабушка вас, матушка, в свинарню пошла искать, – своим невозможно взрослым голосом проговорила средняя девочка.

Я кивнула, хотя видеть этого никто в такой тьме не мог. В доме есть свиньи, а старуха пустила мои украшения на свадебный стол. Судя по капусте, у меня там были не золото-бриллианты, но как бы мне сейчас пригодилась хоть какая-нибудь завалящая побрякушка!

– А я, матушка, ваше колечко у нее давеча украла. Вы так плакали над колечком, я и украла. Бабушка отвернулась, а я взяла. Это плохо, воровать грешно, но мне вас, матушка, жалко стало.

Мое запястье что-то оцарапало, я цапнула рукой и зажала тонкие девичьи пальчики и что-то металлическое, нагретое от плоти.

– Серафима! – выдохнула возмущенно Акулина, я не дала ей договорить:

– Цыц! Твоя сестра всех нас спасла! Я предупредила, выдашь нас – все обо всем узнают! Серафима…

Я повернулась к ней, вспоминая, что серафим – это ангел. Может быть, здесь никаких ангелов не существовало, но бесспорно эта девочка была спасителем для всех. Сколько бы это кольцо ни стоило, оно поможет нам продержаться.

На улице заголосил поросенок, опять зашлась в визге старуха. Убедившись, что меня и в свинарнике нет, она призывала теперь Акулину, кормить голодное животное, и я, скрипнув зубами, в который раз процедила «тихо» и надела кольцо на средний палец.

– Симка! Да что же вы, подлые, а? Нарожали вас, выкормили!

– А зачем вы, матушка, с поросенком спали? – спросила вдруг малышка, и я от неожиданности вздрогнула.

– Что, прости? – прохрипела я, ошалело хлопая глазами.

– Дарья! – вскинулась Акулина, забывшись, и я наугад несильно пнула на звук. – Рано тебе знать такое, – добавила Акулина тише. – И матушку о таком спрашивать.

Старуха в хлеву нарочито громыхала ведрами и бранилась на всю округу, полагая, что я где-то неподалеку и совесть меня загрызет. Может быть, на Марьяшу это и действовало, я же озабоченно принялась укутывать Серафиму и Дарью. Малышка была холодна как лед, и я начала растирать ее плечики грубой шалью. Дарьюшка тихонечко попискивала, но терпела. Прости, солнышко, я знаю, что этот метод так себе, но мне хоть как-то тебя согреть. Прости.

Я спала с поросенком – что она вообще имела в виду?

Поросенок наконец блаженно захрюкал, до нас донеслось злорадное бормотание, пыхтение и какой-то подозрительный плеск. Я замерла, гадая, что старая клюшка еще задумала.

– Вашу постель, матушка, бабушка в бочку с водой кинула, – мне в плечо шепнула Серафима.

Откуда ты…

– Откуда ты знаешь?

– Я видела, – Серафима пожала плечами, и меня от простого жеста, который я разглядеть не могла, но почувствовала, кинуло в холодный пот. Нет-нет, та девочка никакая не… так не бывает. Не бывает нигде. Даже в бреду не бывает. – Той осенью, когда батюшка думал, что вы понесли, а вы не понесли, я видела, как бабушка вас ледяной водой во дворе омывала. И слышала, что она кри…

– Серафима!

– Нет. Пусть говорит, – окоротила я Акулину. – Пусть говорит все, что знает.

– Не знает она, матушка, неоткуда ей знать!

– Знаю, – не споря, без малейшего азарта, так свойственного семейной ругани, повторила Серафима. – Я видела. И слышала. Бабушка матушку проклинала. И мокрую на порог не пустила. В сарай выгнала, к свиньям. Сказала, что пустой бабе постель с мужем не делить. И постель она матушкину мочила. Я сама видела. Постель сохла потом, а матушка в загоне спала, на соломе. С поросенком.

– Глупости такие, – упрямилась Акулина, но пока она переругивалась с сестрой тихо, я их не пресекала. – Глупости ты говоришь. А в свинарне… ну, спала матушка там, и что? Там тепло. Поросенок большой и добрый.

Я крутила в пальцах кольцо, которое мой маленький ангел вырвал из алчных когтей. Сколько бы оно ни стоило, что бы я ни выручила за него, тебе, малышка, воздастся сторицей. Ты это сделала не из жадности, не из зависти, не из злобы. Ты хотела меня утешить, хотя вряд ли видела от меня, забитой и бесполезной, добро.

– Марьяшка! – раздалось почти над нашими головами, и с грохотом закрылась дверь на улицу. Старуха топталась, отряхивалась, лупила клюкой по всему, что попадалось, по скверной своей привычке. – Куда же ты делась, подлая, а? Я же найду! Я тебя! Выйди лучше сама ко мне, пока я добрая! Выйди, по-хорошему тебя прошу!

Неужели Марьяша выходила? Поддавалась на уговоры, а что потом? Покорно стояла и обливалась слезами, пока старуха издевалась над ней, послушно уходила в хлев и там, свернувшись беспомощным калачиком, рыдала в теплый поросячий бок? Закапывалась в солому, пытаясь согреться? Свинья животное чистоплотное… Хорошо, что коровы в доме нет, с ней бы Марьяше пришлось много хуже.

Старуха поднималась по лестнице, не переставая меня поносить. Я понимала, что опасность временно миновала, и пока не опомнилась Акулина, нужно отправить ее запрягать лошадь. Не хочет – заставлю, вот если не может – сложнее, я никакими пинками ее научить не смогу.

Старая вешалка, чтобы ты свернула себе на лестнице шею, пожелала я. Странно ведет себя старуха, то беспокоится, что я замерзну в хлеву, то морозит меня сама и в тот же хлев выгоняет. То хвалила – как минимум отнеслась благосклонно к тому, что я защитила Акулину, то обещает излупить в кровь. Непохоже, чтобы у старухи крыша ехала, но кто скажет наверняка, а диагнозы ставить я не умею.

Если старуха не всю мою постель закинула в бочку с водой, оставила хоть что-нибудь, поленилась, надо найти то, что сухое. У поросенка разжиться соломой. Нам пригодится все.

Старухины вопли растаяли, и я смекнула, что и Антипа давно не слышно. Последние полчаса я вслушивалась в шаги, стук и крики и сейчас вспоминала, что звон посуды какое-то время еще доносился, но после стих, и я не обратила на это внимания. Антип нашел наливку и дошел до кондиции? Как долго он проваляется, будучи беспробудно пьян?