Даниэль Брэйн – Бывшая графиня (страница 5)

Она сидела в роскошном кресле, обитым ярким синим бархатом, одетая в дорогое бархатное же платье, не забыла ни про тяжелые серьги, ни про кольца на старческих, узловатых пальцах. От нее ощутимо пахло тленом, но старуха не собиралась помирать.

Она величественно протянула руку, указывая мне на низкую табуреточку, и я села, отметив — меня продолжают низлагать. Ноги пришлось вытянуть, и старуха слегка спала с царственного лица.

— Дура, — коротко припечатала меня старуха, я чуть поморщилась — говорит она громко, стало быть, слышит паршиво, значит, мне придется орать в ответ. — Дура вы, душенька моя! Но видит Всеотец, поверить в слухи, которые про вас тащат в мир, явить себя дурнем еще поболе.

Старуха была беззубой, но говорила четко. Своими новыми глазами я видела каждую морщинку на ее лице, а она рассматривала меня в ответ, словно прикидывала, сколько даст за мою пропащую шкуру.

Что ей все-таки нужно от меня?

Старуха демонстративно закатила глаза, но тут же вздохнула и обратила свой взор на меня.

— Что вы, Анна Дмитриевна? Куда думаете идти? Вам кто-то даст приют?

— Не знаю, — крикнула я, артикулируя сверх всякой меры.

— Что вы орете, душечка, я не глухая! — оскорбилась старуха, но особого внимания моему конфузу не придала. — Родители же ваши скончались, верно помню, или живы-здоровы, сжалятся, утешат душу заблудшую?

Родителей своих я не видела никогда, хотя они, конечно, существовали. Дай бог здоровья и всяческого добра отважному полуночнику с собакой, который расслышал мой отчаянный писк и ринулся в неосвещенную лесополосу.

Милиционеры и врачи пришли в ужас, поняв, что я почти сутки пролежала под кустом с августовской холодной ночи, а в доме малютки мне дали фамилию Живучева.

— Отец Афанасий? — продолжала старуха, ответа от меня не дождавшись. — Дорога к нему дальняя, но примет же он сестру, какой бы падшей она ни была, святой человек. Есть у вас деньги, Анна Дмитриевна?

— У меня даже паспорта нет, — хмыкнула я, глядя старухе в глаза. Губы ее дернулись, она облизнула их остреньким бледным языком, словно учла, что я особа не только бесчестная, но и беспаспортная, и можно мной паче чаяния закусить.

— Было ваше сиятельство, да все вышло, — довольно резюмировала старуха, и мне показалось, что она хочет подняться, но нет, она просто расправила плечи и стала будто крупнее и значимее, чем была. — Сгорело до головни, — и она отрывисто и негромко засмеялась собственному каламбуру. — Что делать думаете, Анна Дмитриевна?

Старуха щурила на меня глаза, поигрывала пальцами, и искра от камня на ее перстне била мне прямо в лицо. Сколько бы я ни тянула время, вынуждая старуху говорить и дать мне подольше информации, вечно это продолжаться не будет. В любой момент я ей могу наскучить и вылететь отсюда как пробка. Никто со мной церемониться не станет.

— Я только что получила развод, — напомнила я, незаметно морщась, потому что память подсказывала — я должна добавить какое-то обращение, но кроме того, что старая ведьма богата как крез, я ничего о ней не знала.

— «Ваше сиятельство», — желчно подсказала она, уткнув себе палец в грудь. — Я, душечка, титулом не разбрасывалась.

— Ваше сиятельство, — добавила я послушно. К чему дергать ее за усы. — У меня отобрали дочь, я попала под лошадь. Я хотела заложить перстень — нет паспорта, и возле ломбарда меня встретил..

Кстати, кто? Но старуха внимательно слушала мою исповедь.

— И вот я перед вами, ваше сиятельство. Истерзанная, голодная, — напоминаю, в любую игру могут играть двое! — Оболганная и бесправная. Вы пригласили меня, хотели видеть меня, не для того ли, чтобы увидеть, как можно смешать с грязью несчастную женщину?

«Не для того ли, чтобы потешиться самой», — хотела добавить я, но не успела. Старуха, слушая меня с беззубой улыбкой до ушей, вдруг заливисто, как девчонка, расхохоталась, и смех ее, что меня поразило, шел от сердца.

Мне было не смешно, но я пыталась улыбаться.

— Душечка! — всхлипнула старуха, утирая выступившие слезы. — Душечка моя Анна Дмитриевна! Что вы знаете обо мне кроме того, что известно всему Нивенбургу? Затворница старуха Замыцкая, ни жива ни мертва, а может, она давно продала душу нечистому! Сироту в пять годков отправили в воспитательный дом, многие ли оттуда вышли умом здравы? «Не для того ли», — передразнила меня она, — вы, душечка, не бежали в двадцать лет по горящему городу! Лошадь! — она снова засмеялась, но уже злобно, полосуя меня горящим лютым взглядом. — С десяток гишпанских солдат, душечка, пуще лошадиных копыт! Вытащил меня из огня мужик, в чем душа-то моя держалась, он с бабой своей меня и выходил, а в семье его без меня десять ртов, да на пепелище голодные!

Знакомый прием — выдумай и расскажи, что с тобой было, чтобы заставить кого-то действовать наконец на благо себе, но никогда я не могла сказать, сколько в нем выдумки, сколько правды. В конце концов, не так было существенно, старуха все это пережила или кто-то еще. Я содрогнулась, представив себя на ее месте. Она права, лошадиные копыта… калечат только физически.

— На барина после, как холопка, батрачила, вышла, выстояла, пережила трех императоров, шестерых мужей, при дворе выгрызла место, — перечисляла старуха, в подробности уже не вдаваясь, потом замолчала, а я пожалела, что самые интересные детали она опустила. — Один дурак заявлял — «государство это я». Государство это я, — веско закончила старуха, и до меня не сразу дошло, что она имела в виду.

Шаг за шагом, день за днем, целенаправленно, упорно эта женщина поднималась по лестнице на самый верх. Она уже стара, ноги не ходят, но глаз остер, а ум цепок. Понятно, почему мой незнакомец говорил, что в ее доме я мечтала побывать — старуха Замыцкая, вероятно, была единственной, кто мог повлиять на решение моего мужа, кто мог не допустить мой развод.

— Я не такая сильная, как вы, ваше сиятельство, — я вспомнила про учтивость. Старуха заслуживала того. — Может быть, чуть раньше вы могли бы… помочь мне, но не сейчас. Мой муж…

— Ваш муж, — прервала меня Замыцкая, властно махнув рукой, чтобы я заткнулась и рот раскрывала, когда мне велят. — Вы здесь из-за вашего мужа, душенька.

А моя жизнь уже не впервые летит в тартарары из-за мужей.

Глава четвертая

Старухе хотелось встать, но сил не хватало, она терзала пальцами подлокотники кресла и ненавидела меня. По сравнению с ней я ничтожество, но я молода. На моем месте любая другая — богатая, бедная, с титулом или без — перенесла бы все те же унижения, будь ей какие-то смешные двадцать пять.

— Что за нужда была предавать все огласке? — успокоившись и приняв, что к креслу она прикована, спокойно спросила Замыцкая. — Блудили вы или нет, Анна Дмитриевна, сие неважно.

Я не могла ответить на этот вопрос. Мне казалось, что у поступка моего мужа была одна цель — наказать изменницу, но после слов старухи я начала сомневаться. Да, я стала мишенью для плевков, меня высмеяла вся улица, а единственный человек, кто попытался проявить ко мне хоть немного участия — Софи Яблонская — моментально был просвещен, в чем он неправ.

— Я не знаю, ваше сиятельство, — пробормотала я, надеясь, что старуха еще что-то скажет. Но она посидела, притопывая ногой, и снова смирилась со своим роскошным креслом. Конечно, на какое-то время. — Он мог оставить все… в тайне?

— Мог? — Замыцкая посунулась вперед, вытянула руку и указала на меня пальцем. — Душечка, вы когда-нибудь глядели вокруг? Нивенбург, по-вашему, безупречен и блюдет верность мужьям и женам? В пору, когда я еще могла ходить, у меня было любимое занятие — искать в детях черты знакомых женам мужчин!

Она снова рассмеялась. Я прикрыла глаза, и чувство, что моя собеседница молодая и безусловно злая женщина, стало абсолютным. Замыцкая ненавидела весь мир, и, может, у нее были на то причины, вместе с миром она ненавидела и меня, и я заставляла себя сидеть, сложа руки. Мне некуда было идти и неразумно уходить до тех пор, пока старухе я не наскучу.

— Так, Анна Дмитриевна, что вы намерены делать? — отсмеявшись, серьезно спросила старуха. — Вы молчите, как рыба, я склонна думать, что не упрямство тому виной, а ваша глупость. Были бы вы умней, не довели бы дело до развода. Безумие! Чему Андрей Аркадьевич принес вас в жертву? О, вы казались мне стократ умней…

— Я!.. — выкрикнула я отчаянно, догадываясь, что Замыцкая в бешенстве от моего молчания. Знай я хоть что-то, ответь ей хоть на один вопрос, и она предложила бы мне то, ради чего приказала затащить меня в этот дом. — Я… это все лошадь, — выдавила я первое, что пришло мне в голову. — От удара болит голова и я отчего-то не помню даже суд…

Старая опытная интриганка считает, что меня оговорили, раз; два — что мой муж отчего-то решил уступить этому оговору, хотя очевидно — он мог на все закрыть глаза, ежели в соседнем доме из пятерых-шестерых детей на хозяина похожи отсилы двое, а остальные — то проезжий гусар, то пронырливый князек, а то и вовсе лакей Федюнька. И ни жене, ни мужу не приходит в голову просить развод, к тому же от мужа, скорее всего, такие же малыши резвятся в других домах вместе с единоутробными братьями.

Условность, которую приняли, хороша она или плоха, и договорились не порицать супружескую измену открыто, иначе последствия станут совсем плохи. Измена не так страшна, как развод — допустим, это я уже выяснила на собственной шкуре.