Даниэль Брэйн – Бывшая графиня (страница 7)

Извозчиком обойдешься, издевалась над собой я, пока топталась возле подъезда, а Савватей бегал за ванькой. Улица такая тихая, кажется, ни единой живой души, кроме ворон, но приглядеться, и из окон высовываются счастливые моим несчастьем рожи, поди, еще и обсуждают меня.

Плевать. Зато теперь я знаю, каково стоять на панели в ожидании своей судьбы.

— Пойдемте, барыня, — вздохнул явившийся Савватей. Барыня, про «ваше сиятельство» все забыли, права была старуха, права. — Ваньке я заплатил, велел, чтобы вас довез, куда скажете.

А ванька так и послушал тебя, дорогой друг. И, потешаясь лакейской наивностью, я устроилась на гремучей извозчичьей коляске, потребовала поднять капюшон, спряталась за дырявой воловьей кожей.

— Куда, барыня, ехать прикажете? — обернулся ко мне извозчик.

Вези меня, пока я не скажу «хватит». Вези на край земли, тебе же за все заплачено. Кто знает, где мы окажемся? Ваньке я не ответила, махнула рукой, мол, отвяжись, езжай прямо.

Город натягивал ночь, как покрывало, укутывался темнотой от ветра, ежился, прятал голову в плечи. На улицах стало меньше состоятельных прохожих и совершенно исчезли дамы, а парочку женщин, в чьих занятиях сомневаться не приходилось, я заметила — точно так же и я днем забилась в нишу, скрываясь от осуждения, черт бы их побрал, людей. Шариком желто-белого пламени горели газовые фонари, и даже на полметра в сторону они не отбрасывали свет.

В изобилии тянулись подводы крестьянские и купеческие, пролетела парочка изящных карет, проскакал куда-то на лошади бравый гусар. Окна домов тускло светились, дворники закрывали кованые ворота, сильнее, чем днем, пахло навозом, и лишь когда мы оказывались на перекрестке, ровный и сильный ветер прохватывал меня до костей и просаливал, как рыбешку.

Вот теперь мне стало по-настоящему холодно и нешуточно страшно. Ванька оглядывался на меня пару раз, я понимала, что его смущает — место назначения я ему так и не сказала, но заплатил ему Савватей, видно, достаточно, и пока он не возникал.

Но конец ведь приходит всему. Я закусила губу, чтобы не так откровенно стучать зубами. Мы выехали на набережную, и стыло здесь было так, что я едва не завыла, по правую руку тянулся невысокий забор с изящными барельефами, зябли низкорослые кустики, а на другом берегу реки из окон бесконечного здания с белыми колоннами бил настолько слепящий свет, что я прохныкала чарующую мелодию бразильского гения.

О, если б мне хоть раз набраться сил, хотя в оригинале пелось совсем о другом!

— Стой! — внезапно для себя самой хрипло крикнула я. — Стой, останови здесь! Да стой же!

К чертовой матери дворец.

— Останови!

Ванька решил, что от шалой барыньки лучше избавиться, пока есть возможность. Я, кое-как выбравшись из повозки, подтащила юбку к коленям и зашлепала по лужам обратно, к дверце, которую заметила промеж кустов.

Она была заперта, но только лишь на задвижку, и я легко могла бы просунуть руку, открыть дверцу и спокойно войти. Я так и сделаю, но позже, если никто не отзовется на мой стук.

Глава пятая

В жизни, которая осталась где-то там, и я все еще не могла понять, где именно, — в той жизни я пришла бы к двери, на которой был крест. «Стучите, и отворят вам» — слова, которые всегда вселяли надежду. Где еще искать пристанище бесприютным, как ни в храме или монастыре?

На этой двери было солнце в ладонях. Я гнала очевидную мысль, что это всего лишь декор. Слишком сложный, слишком говорящий символ, не похожий ни на фамильный герб, ни на причуду архитектора. И да, я стучала, стучала не переставая, и наконец послышались шаги.

Сердце взбрыкнуло и замерло, потому что к калитке уверенным шагом шла молодая строгая женщина в длинных одеждах, и несмотря на сумерки, мне удалось рассмотреть, что цвет ее одеяния темно-синий. Голову женщины покрывала накидка цветом чуть светлее, чем платье, концы накидки скрепляла брошь с солнцем в руках. От облегчения меня зашатало, я схватилась за калитку, женщина подошла ближе и настороженно уставилась на меня.

— Здравствуйте, — пролепетала я, не зная, как к ней обращаться. Женщина с тревогой всматривалась теперь почему-то в улицу, даже будто прислушивалась, и я притормозила радость. Что-то с самого начала пошло не так.

— Вечера доброго, сударыня, — несколько сухо отозвалась женщина, и я совсем потерялась. Жизнь шарашила по мне бумерангом. Сколько раз я вот так отказывала тем, кто нуждался в помощи, потому что…

Потому что у нас тоже существовали инструкции, которым мы обязаны были следовать, и буква закона звучала громче вопля отчаяния.

Женщина вздохнула, подошла к дверце, отворила ее и вышла на улицу — я отпрянула в сторону. Женщина сперва протянула руку вверх, нащупала и дернула веревочку — зазвенел призывно колокольчик, и она удовлетворенно кивнула. Затем она наклонилась, пошарила в кустах и вытащила оттуда крошечную плетеную колыбельку, но мне ее не отдала.

— Где младенчик? — сурово вопросила она, прижимая колыбельку к груди. — Примем, сударыня, только ежели вы родильницу приютили, а ежели какой своей девице велите…

— Нет! — перепуганно крикнула я, и растерялась уже женщина. — У меня нет младенцев!

— Так зачем, сударыня, вы к люльке пришли? — с явным облегчением проворчала женщина и вернула колыбельку на место, прикрыв ее от непогоды, а я заозиралась. Эта дверца и звоночек для тех несчастных, кто вынужден оставить свое дитя на пороге храма?

В ответ я могла сказать только пафосное:

— Я и есть то беспристанное дитя… святая сестра.

— Всеотец! Вы плохо видите? — забеспокоилась женщина, поспешно подходя к дверце. — Идите-ка, сударыня, руку давайте…

— Я хорошо вижу, благодарю, — выдавила я, стараясь погасить внезапную панику. Что-то я сказала такое, из-за чего женщина решила, будто бы я слепа, но, пока она не передумала, позволила себя завести внутрь по-весеннему еще голого сада.

— Так что же «святая», сударыня? — вздохнула женщина, закрывая дверцу, и, может, думая, что я не расслышу, а может, сознательно, ибо мало кому чуждо наслаждение уколоть ближнего своего, тихо прибавила: — Кощунница какая.

Я это проглотила. Пока за это меня не волокут в острог, перетерплю.

— Что беспристанная? — сестра указала мне идти вперед по тропинке и сама пошла следом за мной. — Погорелица, долги?

Допрашивала она мастерски, без лишних слов и эмоций. Должно быть, в ее обязанности входило принимать подкидышей, а если получится, если успеет, то и отговаривать мать.

— Развод, — коротко ответила я, вверяя свою судьбу в руки провидению. Может быть, мне даже здесь не найдется места. — Мой муж со мной развелся.

Я еще прошла вперед и только потом сообразила, что сестра за мной уже не идет, встала и обернулась. Сестра и в самом деле стояла столбом, тряхнула головой, лишь когда я на нее посмотрела, помедлила, махнула рукой.

— Книга Старцев велит у просящих крова причины не спрашивать, — опять глубоко вздохнув, извиняющимся тоном объяснила сестра и кивнула, мол, иди дальше. — В Доме Света найдется место, — прибавила она заученно, но меня устраивал такой вариант. — Идем, сударыня, как преклонение кончится, с агиадельфией поговорите.

И этот расклад меня вполне устраивал, и я покорно плелась теперь уже за сестрой, разглядывая сад. Монастырь, это очевидно монастырь, причем крупный и богатый настолько, что расположен почти в центре города и имеет возможность принимать и воспитывать подброшенных к его стенам детей.

Все звуки и запахи города исчезли, едва мы отошли от ограды, и меня окружили покой и тишина. Даже деревья, озябшие за пределами обители, здесь казались другими. Они не пытались сцапать облака и прикрыть ими наготу, они расслабленно раскинули ветки, словно бы медитируя, и кое-где, хотя, возможно, мне это лишь показалось, уже набухли сочные почки. Клумбы и газоны были перекопаны, на столбиках, попадавшихся на каждом шагу, чуть трепыхались разноцветные ленточки и тихо звенела музыка ветра. На вершине столбиков я заметила все те же символы — ладони и солнце, и похвалила себя. Я все-таки молодец, нигде я не пропаду.

Сестра свернула вправо, я за ней, впереди показалось низкое белое здание, украшенное солнцами и ладонями, музыка ветра слышалась громче, пахло горелой хвоей.

— Меня зовут сестра Параскева, — оглянувшись, представилась моя спутница, и я — только что я себя хвалила? Получай, гордыня — грех! — на мгновение закусила губу.

— Анна, — неуверенно ответила я, потому что отчество было в этих стенах неуместно, а фамилии своей я не знала. — Просто Анна.

— Обеты принять хотите? — обрадовалась сестра Параскева и приоткрыла мне дверь. — Радостно!

В общем, для меня обеты, наверное, ничего не меняют, успела подумать я, шагая за сестрой в звенящую и пахнущую темноту. Дочь, мне нужно вернуть дочь, она должна быть рядом со мной, а все остальное как сложится.

Параскева назвала храм «Дом Света», но в нем царил полнейший мрак. Лишь впереди, где горели несколько свечей, стояли сестры в белых одеждах. Параскева прижала палец к губам, я понятливо кивнула и встала, куда мне указали.

Молиться я не умела, поэтому замерла в той же позе, что и остальные — прямая спина, руки опущены, лицо обращено к небу, глаза закрыты. Я из-под ресниц разглядывала сестер. Совсем юные и постарше, возрастом как я и Параскева, и зрелые, и совсем немощные старушки. Крутить головой во все стороны я не решалась, но зацепила взглядом группку смирно стоящих детей, причем как девочек, так и мальчиков.