Даниэль Брэйн – Бывшая графиня (страница 8)

Кто-то ударил в звонкий гонг, я вздрогнула и повторила за сестрами жесты — руки, словно воздетые к солнцу, и чуть с опозданием слова:

— Благодарю тебя, Всеотец, за день прожитый благостно во имя твое! Радостно!

Так это была не издевка со стороны Параскевы.

Сестры в белом начали зажигать и передавать остальным свечи, в храме становилось светлее, я рассмотрела огромное количество цветов — скорее всего, бумажных, все же на улице ранняя весна; от огоньков засияли изображения солнца в ладонях, нарисованные на стенах, от движения набрала силу музыка ветра. Ко мне повернулась полненькая, очень красивая сестра в зеленом облачении, с улыбкой вручила свечу.

— Радостно!

— Радостно, — невесело согласилась я.

Преклонение не закончилось, мы еще долго стояли молча со свечами, и каждый из нас просил Всеотца, наверное, о своем. Я не знала, имею ли право у него что-то требовать. Я даже не знала, не погонят ли меня отсюда, несмотря на уверения сестры Параскевы. Вряд ли люди мирские судили меня, опираясь на собственные представления о добре и зле…

Дочь. Я не знаю ее имени, но я ее уже люблю. Она маленькая, беззащитная и сейчас плачет в подушку, зовя маму. Она знает, что мама уже не придет, но кто запретит ей надеяться! Я приду, солнышко, непременно приду за тобой, и никогда, я клянусь тебе, никогда ты больше не будешь плакать ни от обиды, ни от страха.

Что бы ни случилось, я за тобой приду.

— Анна! — сестра Параскева осторожно тянула меня за рукав и, судя по всему, моей прострацией была восхищена. — Идем, двери Дома всегда открыты, а сейчас вас ждет агиадельфия.

Сестры не торопились расходиться, и нам пришлось не слишком вежливо проталкиваться. Но нас пропускали, с улыбками поглядывая вслед, и я сделала вывод, что новеньким здесь и вправду рады. Сестра Параскева успевала меня наставлять.

— Агиадельфию называть «досточтимая матушка», испросить разрешения сесть можете, но если немощны. Испить воды вам агиадельфия предложит, отказываться нельзя, пригубите воды, остаток передайте. И мой вам совет, Анна… — Параскева остановилась напротив двери, из-за которой доносился совершенно невыносимый аромат благовоний. — Будьте с агиадельфией откровеннее, чем со мной.

Она толкнула дверь, и я сделала шаг, от запаха хвои почти теряя сознание.

Кабинет настоятельницы был небольшой, хорошо освещенный, обставлен неброско, но явно комфортно и для хозяйки, и для гостей. Добротный стол красного дерева, изумительной красоты резной книжный шкаф, два кресла — для агиадельфии и для визитера. Я вошла, Параскева закрыла за мной дверь, и я застыла, глядя на точную копию Аполлинарии Замыцкой.

Казалось, что кто-то вдохнул в старуху молодость и жизненные силы и перебросил из кресла в особняке в кресло монастырское. Я заморгала — иллюзия, что мне показали результат работы мобильного приложения, была абсолютной. Агиадельфии вряд ли было больше сорока лет, она была с виду такой же величественной и властной, как и Замыцкая, и, как и предсказывала Параскева, налила в высокий стакан воды из графина, дала мне.

Я, как предупреждала Параскева, отпила, едва намочив губы, вернула стакан.

— Радостно, досточтимая матушка, — проговорила я, молясь, чтобы хоть сейчас не выставить себя полной дурой. Здесь не одобрят небрежность, сочтут за пренебрежение, и идти мне по просоленному ночному городу навстречу невесть какой судьбе.

— Садитесь, Анна Дмитриевна, — просто сказала агиадельфия, ставя стакан обратно на стол. Она не приказывала, но я шлепнулась, словно над моей головой щелкнули кнутом. — Какой приют избирают падшие, какой милости просят за непростительные свои грехи.

Это очень, очень скверное начало.

— Куда нам идти, — продолжала агиадельфия, и голос ее звучал убаюкивающе, завораживающе, как стекляшки на музыке ветра, и в голове мутнело от запаха благовоний, — как ни в Светлый Дом, где для каждого есть место под оком Всеотца по его милости. Отец Афанасий, как он?

Я, беспомощно барахтаясь в стеклянном звоне, обалдело пробормотала нечто среднее между «черт его знает» и «все с ним хорошо», но агиадельфия меня даже не слушала.

— Отвечу и я перед Всеотцом за грех, но я еще плюну ему на могильный камень, — прозвенела агиадельфия, и я, окончательно перестав понимать гипнотические речи настоятельницы, хотя бы сообразила, чего ради она велела мне сесть. Не каждый день услышишь от монахини такие признания, и сомневаюсь, чтобы она высказывала их всем. Мне высказала, и сколько же она ждала этого часа?

— Я не могу отвечать за отца… Афанасия, — промямлила я, в меня полетели гневные молнии, и я, опомнившись, быстро прибавила: — Досточтимая матушка.

— Я вас и не обвиняю, — уже совершенно обычным голосом отозвалась агиадельфия и поморщилась. — Что привело вас в обитель? Сестра Параскева передала, вы ищете приют.

— Мой муж настоял на разводе, досточтимая матушка, отобрал у меня дочь, я осталась без крова, без средств, без имени, — выпалила я, обрадовавшись, что разговор свернул наконец в деловое русло. Агиадельфия сидела, прижав сложенные домиком ладони к губам и подбородку, и с интересом меня рассматривала, я отвечала ей тем же.

Одеяние на ней не белое, как мне показалось вначале, скорее жемчужное, очень красивое, атласное, дорогая струящаяся ткань, на шее скромный, но несомненно золотой кулон в виде все того же солнца в руках. Головы у местных монахинь были покрыты довольно небрежно, накидки напоминали недлинные испанские мантильи. Накидка агиадельфии свободно лежала на ее волосах, не сколотая брошью, и я с неуместной завистью таращилась на тяжелые темно-рыжие локоны.

Безумно красивая женщина. Нет сомнений, что и умная, и обладает влиянием не меньшей, чем ее — кто? Бабка, тетка?

— Так вы хотите принять обеты? — опять поморщившись, уточнила агиадельфия. Я едва удержалась, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу. Я представилась сестер Параскеве просто Анной, и она сразу сделала такой вывод. Агиадельфию я, когда она обратилась ко мне по имени-отчеству, не поправила.

Параскева просила меня быть с агиадельфией откровенной.

— Я хочу вернуть свою дочь, досточтимая матушка, — честно сказала я, глядя настоятельнице в глаза. — Дайте мне приют хотя бы на время. Я обещаю, что ни словом, ни делом не наврежу обители. Я заберу дочь и уеду.

— К отцу Афанасию?

Что-то связывало эту красавицу и таинственного Афанасия, который, как я помнила из слов Станислава, леший его забери, Казимировича, получил все наследство и передал его монастырю, а я — я осталась с носом. Но злоба, которая как-то не подобала монахине, тем более настоятельнице, прорывалась в голосе агиадельфии без малейшей попытки ее сдержать.

И я поняла, что это еще одно предложение сделки. Стоит его принять, потом разберусь, с кем и чем торговаться. Возможно, агиадельфия будет со мной честнее, чем Замыцкая и ее хитроумный прихвостень Казимир.

— Если досточтимая матушка решит, что так надо.

Агиадельфия поднялась, махнув на меня рукой, чтобы сидела. Если ее престарелая родственница лет сорок назад была хоть вполовину так хороша, неудивительно, что перед ней падали на колени властители мира.

— Вы не исправите уже ничего, не поможете никому и никого не спасете, — быстро заговорила агиадельфия, почему-то от меня отвернувшись. — Не принимайте на себя чужие грехи, Анна Дмитриевна. Ждала ли я подобное чудо, как вас в моей обители? И да, и нет. Могу ли я отказать вам в пристанище? О да, я могу отправить вас на покаяние, и сколько лет пройдет, пока такой же вот отец Афанасий не решит, что вы достойны войти в Светлый Дом не как окаянная? Ваша дочь вырастет к той поре, а быть может…

Она оборвала саму себя, обернулась, и сходство со старой Аполлинарией стало жутким. Я не могла понять, сколько ей лет, в своем ли она уме, не мерещится ли мне эта комната, этот путаный разговор, слышу ли я наяву слова, которые чисто теоретически каждый, кто хоть немного в ладах с головой, предпочитает держать в уме.

— Вы правильно сделали, что пришли, — помолчав, сказала агиадельфия. На ее лице теперь было полнейшее равнодушие, но я не спешила выносить вердикт. — Вы не повторили моих ошибок и всех моих же потерь. Вас устроят в келье, принесут облачение, завтра передадут послушание. Да примет Всеотец ваши молитвы, — пожелала она дрогнувшим голосом и указала на дверь.

Я вышла, проблеяв чуть слышное прощание и боясь случайно зашуметь. У агиадельфии были ко мне — к моей семье, вспомнила я, Замыцкая упоминала, что Афанасий мой брат! — какие-то счеты, и недвусмысленно она намекнула, что собирается их свести.

Нет, Всеотец, давай мы договоримся: ты позволяешь мне вернуть моего ребенка, не втравливаешь меня ни во что, или, что мне понравится больше, — отпускаешь, и я открываю глаза в реанимационной палате. Все остаются при своих. Как тебе план?

Я смотрела на необыкновенно изящную позолоченную статуэтку в небольшой нише. Те же ладони, но вместо солнца на них сидит мальчонка лет пяти-шести. Так вон он какой, Всеотец, совсем маленький, играет с людьми, как с куклами, выходит, боги тоже познают мир? Отрывают людям, как мухам, крылья? Что тебе стоит, соедини меня с дочерью или не мучай, дай мне уйти!

Я утерла выскочившую слезу. Платье мое, отчищенное стараниями Глафиры, давно высохло, и чем бы оно ни пахло прежде, духами или же уличным дерьмом, или солью, сейчас я чувствовала лишь удушливые благовония. Кто-то деликатно коснулся моего плеча.