Даниэль Брэйн – Бывшая графиня (страница 3)

Как выгляжу я сама? На мне дорогое, бесспорно, платье, есть даже перстень с крупным камнем, но я вся вымазана в грязи, как последняя нищенка-замарашка. От меня несет — господи! — дерьмом, и то, что это конский навоз, дело уже десятое… Для тех, кто может меня узнать, я, видимо, неприкасаемая, для тех, кто видит меня впервые, я нечто среднее между выкинутой на улицу содержанкой и побирушкой, которой повезло найти, а может быть, и стащить барское платье.

Пока я еще не решила, жива я или же нет, мне нужно о себе позаботиться. Первое правило — маску сначала на себя, затем на ребенка, и я, потискав на пальце перстень, решительно пошла по тротуару, придав себе надменный и независимый вид. Если Софи не ошиблась, то добрая половина тех, кто сейчас гадливо косится на меня, не стоят пыли под моими ногами. И эта мысль мне в голову бы никогда не пришла там, где я сейчас лежала в реанимации. Но здесь вы сами, господа, расчеркали себя по сословиям.

«Ломбардъ Поросенков и с-ья, Нивенбургъ, закладъ с 1854». Занятной вывеске я поухмылялась, подобрала юбку, поразившись, насколько заученным вышел жест — а ведь я не носила юбки, пожалуй, со школы, — и поднялась по крутым ступенькам.

— Что желаете-с? Заклад, выкуп?

Какая изумительная выдержка, подумала я, пытаясь улыбнуться вышколенному приказчику. Он зрил перед собой чудовище, но одновременно и клиента, и не доставил бы этот клиент ему проблем.

— Заклад, — я не без труда стянула с пальца перстень и, подойдя к стойке, положила его на тарелочку.

Было странное чувство, что мне жаль этот перстень, с ним связано что-то личное, что-то важное, но я подавила рефлексии на корню. Сейчас главное выжить, грустить буду потом. Никто, ни одна живая душа, как я поняла, по доброте мне не поможет, и все, что может меня спасти, как всегда и везде, — деньги.

Перстень был прекрасен. Работа явно не кустаря, а ювелира с громким именем. Приказчик важно прошел за стойку, сунул в глаз прибор, похожий на монокль, долго рассматривал перстень то на вытянутой руке, то поднося его чуть ли не к носу.

— Можно ли поскорее, — взмолилась я, придав голосу подобающую нервозность. — Вы видите, что приключилось? Мой экипаж опрокинулся, мою компаньонку отвезли в больницу. Деньги нужны срочно, но цену этому перстню я знаю.

— Сколько-с изволите просить?

Я прогадаю, какую бы сумму ни назвала.

— Три тысячи.

Знать бы еще чего. В моем бреду мне должны были выдать инструкцию по прохождению квеста.

— Три тысячи-с-с-с… — зашипел приказчик, возвращая перстень на блюдечко. С моноклем в глазу он выглядел как Терминатор. — Сему перстню хорошая цена полторы-с, но мы заведение не благотворительное-с. Понимаю ваше горе, — поспешно добавил он, — могу дать семьсот пятьдесят кун по закладу-с. Под четырнадцать процентов годовых, сто пять кун вперед пожалуйте-с.

Я зашарила руками по платью. Карманов нет, нет ни кошелечка, ни сумочки, вообще ничего, и пронзила безумная мысль — что это было за казенное здание? Я же не могла без документов быть в суде?..

— Сударыня?

Приказчик стал нетерпелив, хотя никого, кроме меня, в ломбарде не было, никто его не торопил, и распугать я могла разве что двух онемевших от моего вида канареек. Я до боли выпрямила спину и тряхнула головой.

— Деньги… после пришлю, — высокомерно сказала я, оттопырив губу, но впустую. Люди в подобных заведениях чего только ни повидали.

— Ежели после-с, то могу только выкупить-с, — пожал плечами приказчик. — Цена будет другой, четыреста кун-с, деньги сразу.

Эта невозмутимая тварь меня только что обобрала больше чем на тысячу. Я скрипнула зубами. У меня есть выбор? Может искать другой ломбард, но условия, скорее всего, везде окажутся одинаковыми.

— Шестьсот, — твердо сказала я. — Я не купчиха торговаться.

— Как Всеотец свят, сударыня, шестьсот не могу, — приказчик прижал руку к груди, словно так выглядел участливее и честнее. — Четыреста пятьдесят, последняя цена, — и, пока я не открыла рот, прибавил: — Паспорт пожалуйте-с.

— Паспорт?..

Тебе, может быть, код с «Госуслуг» еще назвать, выжига?

— Сударыня! — воззвал к моей совести приказчик — нашел, что выкликивать, я ее оставила где-то за порогом собственного двадцатисемилетия. — Без паспорту-с такую вещь принять не могу, только в заклад, а тогда пожалуйте…

Я, не дослушав, схватила перстень и выбежала из ломбарда, едва не забыв про крутую лестницу и потому чуть не споткнувшись. Я вовремя ухватилась за перила, сумела не уронить перстень, успела подумать, что нужно идти к какому-нибудь ростовщику, который даст мне процентов десять реальной стоимости проклятой цацки.

Стоя у подножия лестницы, я подняла голову к небу. Безразличные ко всему, серые, тяжелые, напитанные влагой, готовой вот-вот пролиться, надо мной ползли облака, цепляясь за тонкие шпили на крышах. Быть может, серый полог сейчас разойдется, меня ослепит белый свет и улыбнется веселый реаниматолог? Отпустит шуточку, почему-то реаниматологи самые веселые доктора. Окликнет меня, проверит мою реакцию.

— Анна Дмитриевна!

Голос прозвучал близко, но не с небес. Я вздрогнула, я сама себе возле ломбарда казалась попавшей в ловушку. Люди шли мимо, и им тоже было на меня наплевать, всем, кроме кого-то одного.

— Анна Дмитриевна!

Высокий и, судя по комплекции и ловкости, молодой еще человек благородного, чтоб его, сословия возник ниоткуда, коротко поклонившись. Скулы у него были острые, как у киногероя, а манеры выявились паршивые.

— Позвольте, Анна Дмитриевна, — он сунул мне под руку локоть, я подалась назад. — Верно, что не в себе, — пробормотал неизвестный и, быстро сцапав меня за запястье, потащил за собой.

— Пустите! — опомнилась я не сразу, но упиралась всерьез. — Пустите, я буду кричать! Не смейте! Городовой!

— Кричите, — легко позволил мой похититель, но запястье не выпустил. — Я вижу, что вы из ломбарда вышли несолоно хлебавши, Анна Дмитриевна. Рискнете теперь отправиться на Лиховку или выберете Опраксин двор?.. Тогда идите со мной так, чтобы никому не казалось, что я волоку вас в острог.

Глава третья

Не слишком-то галантный незнакомец был, бесспорно, прав, обозначив мне мои безрадостные перспективы. Я не знала, что за Лиховка, что за Опраксин двор, но тон, которым это было проговорено, намекал — это места, откуда уйти целой и невредимой задачка не из простых, и мне об этом должно быть известно.

Куда бы он меня ни вел, к кому бы он меня ни вел, там будет лучше, чем на улице, где от меня шарахаются. Там будет крыша над головой. Что со мной, в конце концов, случится хуже, чем столкновение с грузовиком, и если я умру, то явно не потому, что мне воткнут нож в спину где-то в несуществующей реальности.

Существующей в моем воображении…

— Прошу, Анна Дмитриевна, — сухо пригласил незнакомец. Я бросила на него косой взгляд — он ведет себя так, словно мы прекрасно знакомы, вряд ли друзья, но он полагает, что я ему доверюсь. В той ситуации, в какой я оказалась, у меня другого выхода нет.

Экипаж был скромнее, чем тот, который увез мою дочь, но тянул на представительский класс. Незнакомец зачем-то снял шляпу, протянул мне руку, а я застыла.

Крошечная, почти как стремя, подножка, на которую я просто не понимала, как встать, еще и в платье, не позволяющем сделать широкий шаг. Корсет до этого момента я ощущала временами, но сейчас он не давал необходимой свободы движений. Неловкость чувствовала не одна я.

— Вам нехорошо, Анна Дмитриевна? — безразлично спросил незнакомец.

— Нет… да, — и пусть делает, что захочет. Или я на глазах у всей улицы задеру эту чертову юбку до бедер — мне ведь ниже уже некуда падать, ведь так? — и залезу в эту коробку, как в детстве карабкалась на стол, воображая, что это пиратский корабль.

В моем представлении хватать даму, пусть даже «растащиху», не стоило, но мой похититель приподнял меня за талию, поставил в экипаж, и мне ничего не оставалось делать, как сесть. Сиденье оказалось узким, жесткая прокладка юбки сзади никак не давала мне устроиться, я кое-как уселась, мой кавалер закрыл дверцу, обошел экипаж и сел напротив меня.

Или это проявление вежливости, или даже для него я неприкасаемая.

— Чтобы вы понимали, Анна Дмитриевна, — сказал он, когда экипаж тронулся, и говорить ему приходилось громко, из-за раздавшегося шума я с трудом разбирала его слова. — Я не вмешивался в ваш… конфликт с Андреем Аркадьевичем. Я не занимаю ничью сторону.

Я раздраженно кивнула, потому что он замолчал, ожидая ответ. Мне было вообще не до разговоров — едва мы поехали, как я начала сползать вперед, хотя сидела по направлению движения. Стоило мне откинуться назад, как сильно давил корсет, попытке угнездиться поглубже мешала прокладка на юбке, и в итоге я смогла только сильно отклячить зад и наклониться вперед, упершись ногами в пол.

— Ваше положение почти что безвыходно, — продолжал красавец настолько официально, что у меня зародились подозрения — он или поверенный, или же адвокат, из тех, кому наплевать на чувства клиента. Высокий профессионализм, которого я за собой не замечала. — Вы разведены — это плохо. Развод был по инициативе Андрея Аркадьевича — это еще хуже. Развод был по причине вашей… неверности, и это, как вы понимаете, ставит на вас клеймо.