Дана Рэйн – Пепел на твоих губах (страница 5)

Но тело дрожало. Не от желания подчиниться — от столкновения чужой памяти с её собственным разумом. От того, что в ней теперь жили две правды: одна знала цену слову моей, другая помнила, как долго Каллиста запрещала себе услышать в этом слове не только цепь, но и опасную близость.

Марк заметил перемену в её лице. Его взгляд потемнел.

— Ты всегда говорила хорошо.

— Но не слишком свободно? — вырвалось у неё хрипло.

Его взгляд стал ещё тяжелее.

— Осторожнее.

— Вот об этом я и говорю, Марк.

Он резко поднял брови. Во вчерашней жизни Каллиста, видимо, не называла его по имени так часто. Или так прямо. Или так, будто имя было не знаком его власти, а способом удержать его внимание.

— О чём?

— О голосе. О том, кому позволяют говорить. Если я выйду на форум и скажу, что город погибнет, меня назовут безумной. Если то же самое скажете вы, вас хотя бы выслушают.

— Меня тоже назовут безумным.

— Но не продадут за это.

Тишина стала острой. Где-то за колоннами щёлкнула цикада. Издалека донёсся женский смех, потом звон посуды. Дом жил своей обычной жизнью, совершенно не понимая, что в перистиле уже началось невозможное: рабыня говорила с господином так, как не должна была, а господин почему-то не остановил её сразу.

Марк отвёл взгляд первым. Это было маленькой победой.

— Ты изменилась, — сказал он.

Алина замерла.

— Сегодня?

— Нет. Не сегодня. Уже несколько дней ты была странной. Тише обычного, но — он искал слово, раздражённый собственной неуверенностью. — Не такой.

У неё похолодело внутри.

Значит, настоящая Каллиста тоже менялась до её появления. Может быть, уже слышала те же голоса, видела странные знаки, боялась того, чему не знала имени. Или Марк просто замечал то, чего сам ещё не понимал.

— Какой я была раньше? — спросила она осторожно.

Марк посмотрел на неё так, будто вопрос был неправильным.

— Ты знаешь.

— Допустим, хочу услышать от вас.

Он усмехнулся, но уже без прежней злости.

— Вот это точно не похоже на прежнюю Каллисту.

Имя легло между ними почти как третье присутствие. Каллиста. Женщина, чьё тело теперь дышало вместо Алины. Женщина, которая знала эти коридоры, эти таблички, этот голос. Женщина, чья память всё ещё иногда вспыхивала под кожей.

Марк подошёл к столу ближе и взял табличку, которую она исписала. Его пальцы были сильными, чистыми, с тонким следом чернил у ногтя. Алина неожиданно вспомнила — не головой, телом, — как эти пальцы однажды задержались над её рукой, когда он не мог подобрать слово. Как Каллиста тогда убрала ладонь слишком быстро. Как он заметил. Как оба сделали вид, что ничего не случилось.

Но тело помнило это ничего лучше любого признания. Оно помнило тишину после случайного касания, помнило слишком долгий взгляд над строками Демосфена, помнило, как Марк однажды засмеялся тише обычного и Каллиста потом весь вечер не могла смотреть на свои пальцы. Не потому, что произошло что-то непозволительное. А потому, что ничего не произошло — и именно это мучило сильнее.

Алина резко вдохнула. Марк поднял глаза.

— Что?

— Ничего.

Ложь прозвучала плохо. Он это понял.

— Ты дрожишь.

— Я проснулась в странном месте.

— В своём cubiculum?

— Я пытаюсь понять, что происходит.

— И что поняла?

— Что мне нельзя ошибаться.

Марк на мгновение опустил взгляд к её пальцам, сжатым на краю таблички.

— А ты уже ошибаешься, Каллиста.

— В чём?

— Говоришь так, будто тебе нечего терять.

Его губы едва заметно дрогнули. Почти улыбка. Не настоящая ещё, но уже живая. Тело Каллисты снова отозвалось. Не резко. Тише, болезненнее, как память о прикосновении, которого никогда не было до конца. Где-то внутри сохранилось знание: он мог улыбаться редко. Значит, каждая такая почти-улыбка была опасной. Её нельзя было ждать. Нельзя было беречь. Нельзя было вспоминать ночью.

Алина отвернулась к табличкам.

Нет . Это не моё .

Но чем чаще она повторяла это, тем слабее звучала защита.

— Покажи, — сказал Марк.

— Что?

— Доказательства. Ты начала — продолжай.

Он сел за низкий стол и указал ей на место напротив. Не сбоку. Напротив. Алина задержалась на мгновение.

Для неё это был жест почти простой: садись, говори. Для Каллисты — нарушение порядка. Тело знало, что обычно она стояла или садилась чуть ниже, у края. Не так. Не прямо перед ним.

И ещё тело знало, что прежняя Каллиста иногда мечтала именно об этом: сесть напротив него, не ниже, не в стороне, не как вещь при обучении, а как человек, чьи слова имеют вес. Сидеть так близко, чтобы видеть, как меняются его глаза, когда он думает. Так близко, чтобы случайно коснуться пальцами края одной таблички и сразу отдёрнуть руку.

— Что? — спросил он, заметив её паузу.

— Ничего.

— Ты сегодня слишком часто говоришь ничего.

— А вы слишком часто делаете вид, что не замечаете важного.

Марк усмехнулся.

— Садись, Каллиста.

В голосе был приказ, но под ним — любопытство. Она села. Ткань туники скользнула по коленям. Солнце упало на её руки, на след от браслета. Марк заметил этот след. Не впервые, наверное. Но сегодня его взгляд задержался дольше.

Алина убрала руку под край таблички.

— Не смотрите так.

— Как?

— Как будто только что вспомнили, что я рабыня.

Он резко поднял глаза.