Дана Рэйн – Пепел на твоих губах (страница 4)

— Что?

— Ты учишь меня, что хорошая речь должна делать неверие неудобным. Сделай.

В груди у Алины что-то дрогнуло. Не радость. Не надежда. Пока рано. Но он не выгнал её, не позвал слуг, не рассмеялся окончательно. Он потребовал доказательств.

Марк Аврелий Север, молодой римлянин, её ученик, её господин по законам этого мира, смотрел на неё уже не как на рабыню и не как на безумную.

Как на загадку. Как на вызов. Как на голос, который почему-то нельзя было сразу заставить замолчать.

Алина медленно взяла стилус. Рука всё ещё дрожала. Чужая рука. Её рука. Пальцы сомкнулись на гладком дереве. Стилус был тёплым — от его руки. Это тепло перешло ей в кожу медленно, густо, как расплавленный воск, и разлилось по ладони тяжёлой, сладкой волной. Алина подняла глаза и встретила его взгляд.

В нём уже не было только раздражения.

Там было что-то более тяжёлое, более мужское, более опасное.

Воздух между ними звенел. Она чувствовала, как по спине медленно стекает капля пота — не от жары Помпей, а от этого взгляда. От того, что он стоит так близко. От того, что тело Каллисты помнило его слишком хорошо. От того, что через месяц этого юноши, этого взгляда, этого густого, горячего воздуха между ними может не стать.

Она провела по воску первую линию.

— Тогда слушайте, Марк.

Он чуть поднял бровь. Видимо, вчерашняя Каллиста не называла его так — без «господин», без осторожного расстояния.

Но не поправил.

Алина указала стилусом на гору за колоннами.

— Начнём с того, что Везувий не просто гора.

Вода в мраморной чаше тихо дрогнула. Едва-едва. Марк этого не заметил. Алина заметила. На поверхности воды на один миг проступил серый налёт, похожий на пепел, — и исчез.

Алина (или Каллиста) сжала стилус крепче.

Первый урок начался.

Глава 2. Урок для господина

Марк не поверил ей.

Конечно, не поверил. Алина поняла это почти сразу — по тому, как он отвёл взгляд от Везувия, по короткой усмешке, по напряжённой складке у рта. Он был воспитан в мире, где гора была горой, рабыня — рабыней, а порядок вещей держался не на правде, а на том, кто имел право её произносить.

И всё же он не прогнал её. Это было первым чудом этого страшного, неправильного утра.

Он стоял у края перистиля, в полосе тени от колонны, и смотрел на восковую табличку, куда она уже успела провести стилусом несколько неровных линий. Алина чертила не схему из учебника — скорее пыталась зацепиться за собственное знание, пока оно не распалось под тяжестью невозможного. Гора. Город. Залив. Направление ветра. Камни, падающие с неба. Пепел, который сперва кажется просто пылью.

Марк молчал слишком долго. Вода в мраморной чаше больше не дрожала. Серый налёт исчез так быстро, что Алина почти могла убедить себя: показалось. Но пальцы на стилусе оставались холодными, несмотря на жару.

— Значит, — сказал он наконец медленно, будто пробовал слова на вкус, — ты хочешь, чтобы я поверил: гора за городом проснётся, небо станет чёрным, а Помпеи погибнут.

— Да.

— Через месяц.

— Примерно.

— Примерно?

— Я не знаю, какой сегодня день по вашему календарю, — сказала Алина и тут же поняла, как странно это прозвучало. — То есть мне нужно уточнить.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— По нашему календарю?

Она сжала губы. Ошибка. Первая из многих.

Марк сделал шаг к столу. Не угрожающе, но и не мягко. Он всё ещё был юным господином в собственном доме, а она — рабыней, которая слишком много сказала и слишком прямо посмотрела ему в глаза. И, что было хуже, тело Каллисты отозвалось на его приближение раньше, чем Алина успела себя остановить.

Это было не мыслью. Это было коротким, предательским движением где-то под кожей — не грубым, не понятным до конца, а тревожно-сладким, от которого дыхание сбилось, а по спине медленно прошёл холодок. Будто само тело знало: вот так он подходит, когда раздражён, вот так падает тень от его плеча на таблички, вот так пахнет его кожа после утреннего масла, солнца и чернил — тепло, близко, почти осязаемо. Будто Каллиста уже много раз считала шаги между ним и собой. Уже много раз запрещала себе ждать, что он подойдёт ближе. И каждый раз тело помнило это приближение лучше, чем разум позволял.

Алина почти зло сжала стилус.

Нет. Это не её. Она знала Марка меньше часа. Но тело помнило его слишком хорошо.

— Каллиста, — произнёс он тише. — Ты понимаешь, что если сейчас войдёт отец и услышит хоть половину сказанного, тебя не станут расспрашивать так терпеливо?

Терпеливо. Алина почти рассмеялась бы, если бы не было так страшно.

— Я заметила.

— Тогда объясняй лучше.

— Вы не поверите.

— Я уже не верю. Но пока слушаю.

Он сказал это резко, почти холодно. Но именно пока удержало её на месте.

Алина перевела взгляд на Везувий. Отсюда, из богатого дома с фресками и садом, гора казалась частью пейзажа, как колонны, виноград и синее небо. Спокойная. Уверенная. Ничём не выдающая будущую смерть. Это делало всё хуже. Люди редко боятся того, что красиво молчит.

— Перед большим извержением бывают признаки, — начала она. — Земля дрожит. Иногда слабо, почти незаметно. Вода в колодцах меняется. Может уходить или мутнеть. Появляется запах серы. Животные ведут себя беспокойно. Иногда воздух становится тяжёлым, а подземный жар — ближе.

Марк склонил голову.

— Ты говоришь так, будто это не пророчество.

— Это не пророчество.

— А что?

Она задержала дыхание.

Наука, хотела сказать она. Геология. Вулканология. История катастроф. Свидетельства Плиния Младшего. Раскопки. Слои пепла. Всё, что в её мире уже было доказано, описано, пронумеровано, разложено по витринам и статьям.

Но в этом мире эти слова были бесполезны.

— Наблюдение, — сказала она наконец. — Причины и последствия.

— Причины и последствия, — повторил он. — Удобная вещь, когда хочешь звучать не как гадалка.

— А вы хотите, чтобы я звучала как гадалка?

— Я хочу понять, кто говорит моими словами из уст моей рабыни.

Слово моей упало между ними тяжело и горячо, как раскалённый металл.

Алина почувствовала, как тело Каллисты отозвалось мгновенно — резко, стыдно, почти болезненно. Не мыслью. Не согласием. Памятью. В этом теле слово моей было не просто оскорблением и не только знаком власти. Оно цепляло что-то глубже: давнее, запретное, выученное молчанием желание быть замеченной именно им — не как вещь, нет, но как та, на ком его взгляд задержится дольше, чем позволено.

Современная Алина должна была возмутиться сразу. Оттолкнуть это слово, возненавидеть его, расставить внутри себя ясные границы.

Но тело Каллисты не знало современных границ.

Оно помнило другое: как Марк склонялся над табличками, как его пальцы задерживались у края её руки, как он иногда произносил её имя чуть тише, чем нужно для урока. Помнило всё, чему прежняя Каллиста не давала голоса. И теперь одно собственническое слово подняло эту память, как жар под тонким слоем пепла.

Алина ужаснулась самой себе.

Нет . Это не я .

Она из другого времени. Она свободная женщина. Она не принадлежит никому.