Дана Рэйн – Пепел на твоих губах (страница 3)

Марк смотрел на неё уже иначе.

— Это хорошо сказано, — произнёс он.

— Это правда.

— Обычно ты мягче с моими любимыми авторами.

— Обычно я, вероятно, не просыпаюсь утром в чужой жизни.

Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить.

Марк замер. Алина тоже.

Между ними прошла тонкая, опасная тишина.

Он медленно положил свою табличку на стол.

— Что это значит?

Нужно было солгать. Сказать: дурной сон, болезнь, жара, головная боль. Что угодно. Но за его плечом, между двумя колоннами, виднелась синяя линия горы. И там, под этой красивой, спокойной формой, уже зрело то, что заберёт улицы, смех, хлеб, воду в фонтанах, фрески на стенах, людей, которые сейчас жаловались на жару и не знали, что живут внутри последнего месяца.

Алина не могла сказать «ничего».

Она посмотрела на Марка — молодого, гордого, раздражённого, живого, уже чем-то опасно знакомого этому телу — и вдруг почувствовала такую страшную нежность к этому обречённому миру, что её голос стал почти чужим.

— Этот город погибнет, — сказала она.

Он не сразу ответил. В перистиле звенела вода. Где-то за стеной кто-то рассмеялся.

Марк медленно выпрямился.

— Повтори.

Её сердце билось так громко, будто хотело выдать её всему дому.

— Через месяц Помпеи погибнут.

Он смотрел на неё не испуганно и не с презрением. Пока нет. Он пытался понять, какой перед ним вид безумия — дерзость, болезнь, пророчество или новая форма неповиновения.

— От чего? — спросил он.

Алина повернула голову к горе. Марк проследил за её взглядом.

— От Везувия, — сказала она.

Он молчал несколько секунд, потом резко, почти зло усмехнулся.

— Везувий — гора.

— Сейчас — да.

— Горы не убивают города за месяц, Каллиста.

Она сжала пальцы на краю стола.

— Эта убьёт.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Лучше, чем хочу.

— Кто внушил тебе это? Тирон? Кто-то из слуг? Или ты ходила к гадалкам, пока должна была готовить урок?

Она подняла глаза.

— Я не гадалка.

— Тогда кто?

Вопрос был простым и невозможным.

Она хотела сказать: я преподавательница. Я читала о твоём городе в книгах. Я видела ваши стены без крыш, ваши улицы без голосов, ваши тела под гипсом, ваши фрески за стеклом. Я знаю, что твоё имя, может быть, никогда не дойдёт до моего времени. Я знаю, что ты стоишь передо мной в последнем месяце своей жизни и злишься на опоздавший урок.

Вместо этого сказала:

— Та, кто знает, что будет, если вы не уедете.

Марк подошёл ближе .

Совсем немного — на полшага, не больше. Но воздух между ними мгновенно сгустился, стал густым, тяжёлым и горячим, будто сам город выдохнул прямо им в лица. Алина почувствовала, как по коже от ключиц вниз медленно, почти лениво, прокатилась волна мелкой, острой дрожи. Она прошла по груди, по животу и разлилась ниже — сладко, опасно, так, что пальцы ног непроизвольно сжались внутри сандалий.

Его запах был сильнее, чем любой удар: солнце, пропитавшееся в кожу, нагретый воск с табличек, лёгкий мускус мужского тела и терпкий лавр. Этот запах был живым. Он был близко. Слишком близко.

Он был выше неё. Один вдох — и она ощутила тепло, исходящее от его тела сквозь тонкую ткань туники. Жара Помпей вдруг показалась холодной по сравнению с этим. Её собственная кожа ответила предательски: под тонкой тканью на груди и ниже живота появилось горячее, тяжёлое покалывание, будто кто-то невидимый медленно проводил по ней горячим дыханием. Мурашки побежали по внутренней стороне бёдер и вверх по позвоночнику — острые, почти болезненные.

Дыхание перехватило. В горле запульсировало. Она не смела пошевелиться. Не смела даже моргнуть. Потому что малейшее движение — и расстояние между ними исчезнет. Потому что если она сделает хоть шаг назад или вперёд, этот густой, раскалённый воздух между ними лопнет, и тогда тогда она уже не знала, что случится с телом Каллисты.

Его взгляд опустился на секунду — на линию её шеи, на то место, где ткань туники слегка прилипла к влажной коже, — и вернулся обратно. В глазах было что-то тяжёлое, тёмное, голодное. Не раздражение. Не любопытство. Что-то гораздо более опасное.

Алина почувствовала, как под рёбрами снова сжалось — сладко и мучительно одновременно. Запястье, там, где когда-то был браслет, горело. Всё тело помнило. Помнило его голос, его близость, его взгляд. И теперь, когда он стоял так близко, что она чувствовала тепло его дыхания на своей коже, воспоминания Каллисты захлёстывали её волной за волной.

Она не могла отвести глаз. Не могла дышать ровно. Не могла заставить тело перестать отвечать.

А он смотрел. Просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы по её коже снова пробежала длинная, дрожащая волна — от затылка до самых кончиков пальцев.

Между ними звенела тишина. И она была громче любого крика.

— Ты забылась, — сказал он тихо.

В этой фразе был Рим. Закон. Дом. Его власть. Её положение.

Алина почувствовала, как внутри Каллисты — или её собственной памяти? — шевельнулся старый, выученный страх. Опустить глаза. Отступить. Извиниться. Быть полезной. Быть ценной. Быть тихой.

Она не опустила глаза.

— Возможно.

Марк смотрел на неё долго. Она видела, как в нём борются привычка приказать и желание спросить. Он был воспитан в мире, где такая, как она, не должна была говорить с ним так. Но он был достаточно умён, чтобы понять: сегодняшняя Каллиста отличалась от вчерашней не капризом.

В ней что-то горело. И он это увидел.

— Если мой отец услышит такие слова, — сказал Марк, — тебя запрут.

— Пусть сначала уедет.

— Ты говоришь о невозможном.

— Я говорю о смерти.

Он резко вдохнул. Её собственная смелость испугала её.

Марк отвернулся, прошёл к краю перистиля и посмотрел на сад. Солнце легло на его лицо, на шею, на линию плеча под светлой тканью. Он был слишком настоящим, слишком молодым, слишком живым. Алина вдруг заметила маленькую деталь: как он сжал пальцы, будто удерживал злость не на ней, а на том, что не может сразу отбросить её слова.

Он снова повернулся.

— Доказательства.

Она моргнула.