Дана Рэйн – Пепел на твоих губах (страница 6)

— Я не забывал.

— Вот именно.

Молчание. Слишком плотное, слишком взрослое для утреннего урока риторики.

Марк положил табличку между ними.

— Начинай.

Алина заставила себя сосредоточиться. Если думать о вулкане, было страшно. Если думать о Марке, было ещё страшнее. Значит, надо думать о фактах.

— Земля уже дрожала? — спросила она. — Не сильно. Так, что посуда звенела, вода шла кругами, стены чуть отдавали ночью?

Он нахмурился.

— Здесь часто дрожит земля.

— Часто — не значит безопасно. После землетрясения семнадцать лет назад многие дома ещё не восстановлены до конца.

Марк замер.

— Ты говоришь о землетрясении при Нероне?

— Да.

— Ты тогда была ребёнком.

— Я знаю об этом.

— Все знают.

— Не так.

Он прищурился.

— Продолжай.

— Колодцы. Были жалобы, что вода стала мутной? Или ушла ниже обычного?

Марк хотел ответить сразу, но остановился.

— У соседа отца, Луция Флакка, пересох источник на вилле. Он ругался вчера в термах. Сказал, что рабы ленивы и плохо чистят канал.

— Не рабы.

— Ты не можешь знать.

— Могу предположить.

— Удобное слово.

— Лучше, чем пророчество.

Он посмотрел на неё почти с уважением. Почти.

Алина продолжила:

— Запах. В некоторых местах может пахнуть серой. Тухлыми яйцами. Горьким дымом из земли. Не всегда, не везде.

Марк медленно отложил стилус.

— У старой дороги к Геркулануму вчера жаловались на запах.

— Кто?

— Возница. Я не слушал.

— А теперь слушайте.

Он не ответил, но взгляд стал острее.

И в этот момент рыжая птица на фреске за плечом Марка вдруг стала ярче. Не вспыхнула — нет. Не настолько, чтобы можно было закричать или позвать кого-то. Просто краска на её крыле на мгновение сделалась глубже, гуще, будто под слоем пигмента прошёл слабый жар.

— Что? — спросил Марк.

Она смотрела не на него, а на стену.

— Ничего.

— Ты снова говоришь ничего, когда видишь что-то.

Алина медленно подняла руку, но не коснулась фрески. После бронзовой таблички она уже знала: иногда древние вещи отвечают не так, как от них ожидаешь.

— Рыжий пигмент, — сказала она осторожно. — Он изменился.

Марк обернулся к стене. Птица снова была обычной: яркой, красивой, неподвижной.

— Краска?

— Да.

Он посмотрел на неё так, будто снова выбирал между раздражением и интересом.

— Каллиста, краска не отвечает на разговоры.

— Я тоже так думала.

— До сегодняшнего утра?

Она не сразу ответила.

— До бронзы.

Он заметил паузу.

— Какой бронзы?

Алина отвела взгляд к табличке.

— Не сейчас.

Марк хотел спросить ещё, но не стал. И это было новым: раньше он, вероятно, потребовал бы ответа сразу, как потребовал бы подать воду или раскрыть свиток. Теперь он смотрел на неё и, кажется, впервые понимал, что некоторые двери открываются не приказом.

Алина потянулась к табличке, чтобы записать признаки, и в тот же миг Марк тоже взял стилус.

Их пальцы соприкоснулись. Коротко. Почти случайно. Но для тела Каллисты это было не коротко. Тепло его кожи ударило в её пальцы мгновенно, как искра. От кончиков пальцев вверх по руке прошла дрожь, такая ясная, что дыхание оборвалось. Не потому, что прикосновение было грубым или долгим. Как раз наоборот: оно было слишком малым для того, что подняло в ней. Память Каллисты вспыхнула мгновенно — все прежние почти-касания, все остановленные движения, все вечера, когда ничего не происходило и именно поэтому невозможно было успокоиться.

Она отдёрнула руку первой — слишком резко, слишком поздно.

Марк застыл. Его пальцы всё ещё держали стилус, но взгляд был прикован к тому месту, где только что соприкоснулась их кожа. Он тоже почувствовал. Не мог не почувствовать. В перистиле вдруг стало так тихо, что слышно было, как капает вода в мраморной чаше. Даже воздух между ними изменился — стал гуще, теплее, будто после далёкой молнии.

Алина вцепилась в край стола. Сердце колотилось слишком быстро. Она не смела поднять глаза. Не смела дышать ровно. Потому что если сейчас посмотрит на него, он увидит всё: испуг, стыд, чужую память, её собственное растерянное желание понять, где заканчивается Каллиста и начинается она.

Марк медленно опустил стилус. Его голос, когда он заговорил, был ниже обычного:

— Каллиста

Имя прозвучало почти как прикосновение. Алина сжала край стола.