Дана Рэйн – Пепел на твоих губах (страница 7)

— Пишите.

Он всё ещё смотрел на неё.

— Ты избегаешь меня.

— Я сижу напротив вас.

— Именно.

Она подняла глаза. Ошибка. Снова. Потому что теперь он был близко. Не неприлично близко, нет. Между ними лежала табличка, стол, весь римский закон, весь дом Аврелиев Северов, вся невозможность мира. Но этого вдруг оказалось мало. Воздух между ними стал густым, горячим. Она чувствовала, как его дыхание слегка касается её кожи. Марк смотрел на неё так, будто пытался понять, что изменилось не в её словах, а в самом воздухе вокруг неё.

Вчерашняя Каллиста, наверное, опустила бы глаза. Сегодняшняя Алина не могла. А тело между помнило обеих.

— Я думаю о городе, — сказала она.

— Только о городе?

Сердце ударило слишком резко. Он сам, кажется, пожалел о вопросе в ту же секунду. Лицо стало жёстче, взгляд ушёл в сторону.

— Забудь.

— Конечно, — сказала Алина тихо. — Я не могу позволить себе помнить лишнее.

Он снова посмотрел на неё.

— Что это значит?

— Что я не знаю, где заканчивается то, что знала Каллиста.

Марк побледнел едва заметно.

— Ты говоришь о себе так, будто это не ты.

Алина замолчала. Вот она. Грань. Если сделать шаг — назад уже не вернуться. Но если не сделать, он решит, что она просто больна, сломана, одержима. Хотя, возможно, это было не так далеко от того, что случилось.

За их спинами послышались шаги. Оба повернулись.

В перистиль вошёл мужчина лет сорока пяти или пятидесяти, высокий, плотный, с лицом человека, который давно привык, что в его доме всё имеет цену и место. Белая тога лежала на плече безупречно. На пальце — перстень. Взгляд — холодный, оценивающий.

Марк поднялся.

— Отец.

Алина тоже встала, чуть позже, и тело Каллисты само опустило взгляд. Луций Аврелий Север — она ещё не знала его имени, но сразу поняла, что это отец Марка, — посмотрел сначала на сына, потом на неё.

— Ты задержалась.

Слова были адресованы Алине, но звучали так, будто он говорил о вещи, которую принесли не вовремя.

— Прости, господин, — произнесла она.

Фраза вышла автоматически. Тело Каллисты знало её слишком хорошо. Алина ненавидела каждую букву.

Марк заметил, как она сжала пальцы. Его взгляд дрогнул, но он промолчал.

Отец подошёл к столу, взял табличку с её неровными линиями.

— Что это?

— Урок, — ответил Марк слишком быстро.

— О Везувии?

Пауза. Очень короткая. Но опасная. Отец перевёл взгляд на Алину.

— Мне сказали, Каллиста снова говорила странности.

Снова. Значит, не впервые. Алина почувствовала, как сердце ухнуло вниз.

Марк тоже услышал это слово.

— Она устала, — сказал он. — Жара.

— В этом доме слишком часто стали объяснять жарой то, что раньше называли нарушением дисциплины.

Луций положил табличку на стол.

— Каллиста.

Она подняла глаза не сразу.

— Да, господин.

— Ты дорога. Не только потому, что умеешь читать греческих авторов и поправлять моего сына там, где он позволяет себе лениться. Дорогая вещь требует ухода. Но если вещь начинает пугать домочадцев, её убирают подальше от глаз.

Марк резко повернул голову к отцу.

— Она не вещь.

Тишина обрушилась мгновенно. Алина перестала дышать. Луций медленно посмотрел на сына.

— Что ты сказал?

Марк, кажется, сам не ожидал этих слов. Но не отступил.

— Я сказал, что она полезна дому. И мне. Если её запереть, это повредит моим занятиям.

Это была поправка. Осторожная. Почти трусливая после первой фразы. Но первая фраза уже прозвучала.

Она не вещь.

Алина почувствовала это кожей. Не потому, что он стал вдруг идеальным, свободным от своего времени. Нет. Он тут же спрятался за пользой, за занятиями, за тем, что отец мог принять. Но на одну секунду из него вырвалось не римское удобное право, а правда. Неловкая. Недозволенная. Опасная.

И тело Каллисты отозвалось на эту фразу так сильно, что Алине стало больно. Не как от красивого признания. Как от того, чего прежняя Каллиста, возможно, ждала годами и не позволяла себе даже назвать. Быть не вещью. Быть увиденной. Услышать это из его уст и тут же понять: он сам испугался сказанного.

Луций смотрел на сына долго.

— Твои занятия важны. Поэтому Каллиста останется здесь. Но её припадки не должны выходить за стены дома. Никаких разговоров с соседями, с клиентами, с гостями. Никаких гаданий, пророчеств и истерик на кухне. Если рабы начнут шептаться, я продам не только язык, который начал говорить лишнее, но и уши, которые слушали.

Алина похолодела. Марк сжал челюсть.

— Отец

— Ты хотел риторику, Марк? Вот тебе первая взрослая истина. Слово — это не украшение. Это опасность. Особенно из неподходящих уст.

Он повернулся к Алине.

— Ты будешь учить моего сына говорить. Не будешь учить дом бояться. Понятно?

Алина смотрела на пол. Каменные плиты. Тёплые. Реальные. Ненавистные.

— Понятно, господин.

Луций ушёл так же спокойно, как вошёл, оставив после себя запах дорогого масла, власти и угрозы.

Марк долго не двигался. Потом медленно выдохнул.

— Ты слышала.