Дана Рэйн – Когда дождь станет настоящим (страница 4)
Акира наклонилась и отключила голограмму одним движением. Сад исчез. На столе осталась только отражённая в полировке полоска неонового дождя.
— Я не продаю «Сакуру».
Мужчина медленно поднялся. Он был выше, чем казался сидя. Такие люди часто выбирали тела под переговоры: чуть выше среднего, достаточно красивые, чтобы вызывать доверие, достаточно холодные, чтобы не забывали о дистанции.
— Вы можете не продавать сейчас, — сказал он. — Но если среда продолжит разрушаться, решение примут за вас. Регуляторы. Инвесторы. Пользователи. Город. В конце концов, все миры принадлежат тем, кто способен удержать их от распада.
— Нет, — сказала Акира. — Иногда миры принадлежат тем, кто не бросает их, когда они начинают болеть.
Его взгляд стал почти сочувствующим. И от этого ей захотелось ударить его сильнее, чем если бы он просто усмехнулся.
— Романтичная позиция.
— Человеческая.
— В Нексус-Меридиане это давно не одно и то же.
Он прошёл мимо неё к двери, но остановился у самого выхода.
— Последний совет, Морикава-сан. Не доверяйте тому, что рождается из чужой боли. Такие вещи редко умеют любить. Обычно они только требуют, чтобы их спасали.
Дверь закрылась за ним мягко, почти ласково.
Акира осталась одна в стеклянном зале. За окном город продолжал светиться под кислотным дождём. Красивый. Огромный. Безжалостный. Внизу, где-то между башнями и старыми кварталами, люди прятались под защитными куполами, покупали синтетический ужин, загружали чужие сны, отправляли сообщения тем, кто всё равно не ответит, и платили за несколько часов искусственного покоя.
Она прижала ладонь к нейропорту у основания шеи. Кожа была горячей.
«Не доверяйте тому, что рождается из чужой боли».
Какая ирония. В Нексусе почти всё рождалось из чужой боли. Просто корпорации первыми научились выписывать на неё счёт.
Позже Акира не смогла бы сказать, почему вернулась в «Сакуру» той же ночью. Разумнее было бы дождаться технической группы, поднять резервные протоколы, отключить пользовательский доступ, составить отчёт, найти источник утечки, проверить архивы Kagemaru. Разумных действий было много. Но все они требовали времени, которого у сада, кажется, больше не было.
И ещё был голос. Она не хотела думать о нём. Именно поэтому думала постоянно.
Акира вошла в «Сакуру» через закрытый технический слой, минуя обычные ворота. Мир загрузился рывком, болезненно, как вдох после долгого погружения. В этот раз каменная дорожка под ногами появилась с задержкой, и на мгновение она увидела под ней пустоту: чёрную сетку исходного пространства, исполосованную розовыми и серыми ошибками. Потом иллюзия собралась, и сад снова стал садом.
Дождь усилился.
Он падал тяжелее, чем днём, хотя в «Сакуре» не должно было быть ни дня, ни ночи в обычном смысле. Небо потемнело до цвета старого серебра. Фонари вдоль дорожки мигали. Некоторые уже погасли. Вода стекала по камням слишком ровными потоками, собиралась в трещинах и несла с собой мелкие чёрные частицы, похожие на пепел.
Акира шагнула вперёд — и остановилась. В воздухе пахло гарью. Не настоящей, конечно. «Сакура» не умела создавать запах горящего дерева без запроса, и уж точно не должна была делать это сама. Но запах был. Тонкий, горький, почти физический. Он прятался под пустым дождём, как воспоминание под хорошо наложенной анестезией.
— Система, статус центрального храма.
Ответ не пришёл.
— Система.
Тишина. Только дождь.
А потом где-то далеко раздался звук, от которого у Акиры холод прошёл по позвоночнику. Не треск кода. Не сигнал сбоя. А глухой, тяжёлый удар, будто что-то большое обрушилось под собственным весом.
Она побежала.
Сад вокруг неё распадался не полностью, а пятнами. Это было страшнее. Если бы всё рушилось сразу, можно было бы включить аварийный протокол и отсечь повреждённый слой. Но «Сакура» умирала неровно, как живое тело: здесь ещё цвела ветка, а рядом уже чернела земля; здесь фонарь светился тёплым золотом, а через шаг внутри него ползали чёрные символы; здесь вода оставалась прозрачной, а дальше становилась густой, тёмной и тянулась к камням, будто хотела удержать их.
У первого храма крыша уже провалилась.
Акира остановилась у ворот, тяжело дыша. Перед ней лежала сцена такой неправильной красоты, что на секунду ей стало почти больно смотреть. Старые деревянные балки, которые она проектировала по архивным чертежам, торчали в небо сломанными рёбрами. Бумажные амулеты размокли и почернели. Алтарь наполовину ушёл под водой. Лепестки сакуры плавали на поверхности, но теперь на каждом оставалась тонкая чёрная прожилка, будто дождь писал на них что-то мелким, ядовитым почерком.
И у алтаря стояли они.
Сначала Акира подумала, что это пользователи. Три фигуры в тёмных плащах, неподвижные, слишком тонкие, с головами, склонёнными чуть набок. Потом одна из них повернулась, и она увидела лицо.
Вернее, место, где лицо должно было быть.
Смазанная маска. Чёрная, глянцевая, будто вылепленная из мокрого угля. Без глаз, без рта, но с ощущением взгляда, от которого кожа под одеждой стала холодной. Фигура медленно подняла руку. Пальцы были слишком длинными, суставы — неправильными, но двигались они почти бережно. Она коснулась алтаря, и по дереву поползли чёрные трещины.
В голове Акиры вспыхнуло системное предупреждение.
НЕИЗВЕСТНЫЙ ОБЪЕКТ.
КЛАССИФИКАЦИЯ НЕВОЗМОЖНА.
ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ СЛОЙ: КРИТИЧЕСКОЕ ЗАГРЯЗНЕНИЕ.
— Куроками, — прошептала она, хотя не знала, откуда взялось это слово.
Одна из фигур резко повернулась к ней. Дождь замер на долю секунды. А потом храм закричал.
На этот раз звук был настоящим. Сотни голосов поднялись из воды, из балок, из мокрых амулетов, из самой земли под ногами. Они говорили одновременно, ломаясь друг о друга, превращаясь в один сплошной поток боли.
Акира отшатнулась, зажимая уши, но это не помогло. Голоса шли не снаружи. Они шли через нейропорт, через позвоночник, через дыхание, будто кто-то открыл внутри неё чужой архив и высыпал всё содержимое прямо под кожу.
Куроками двинулись к ней. Не быстро. Почти лениво. Но каждый их шаг стирал что-то вокруг: линия дорожки исчезала, надпись на деревянной табличке расплывалась, фонарь терял форму, пока не становился просто пятном света, а потом и оно гасло. Они не ломали «Сакуру» грубо. Они делали хуже. Они забирали у вещей смысл.
Акира подняла нейроключ. Голос сорвался, но команда всё равно прошла.
— Архитекторский протокол: ограничение доступа. Изолировать храмовый сектор.
Ничего. Только дождь стал сильнее. Капли ударили по лепесткам, по камням, по её лицу. И теперь после них оставались тонкие чёрные следы. Один скользнул по её щеке, холодный, как чужой палец. Акира стерла его тыльной стороной ладони и увидела на перчатке тёмную линию, похожую на чернила.
Куроками подошёл ближе. Его маска склонилась к ней. Внутри гладкой чёрной поверхности на мгновение проступило лицо женщины в сером кимоно. Потом детское лицо. Потом ещё одно. И ещё. Все смазанные, все исчезающие.
Акира поняла. Они были сделаны не из пустоты. Они были сделаны из тех, кого стёрли.
— Нет, — выдохнула она. — Нет, вы не должны…
Фигура протянула к ней руку. И в этот момент между ними упал дождь, который вдруг перестал быть просто дождём.
Он собрался в тонкую вертикальную линию, серебристую и тёмную одновременно, как лезвие из воды. Куроками отшатнулся. Воздух перед Акирой дрогнул, и кто-то встал между ней и чёрной фигурой.
Мужчина из пруда.
Он появился не эффектно. Не в вспышке света, не в потоке кода, не как герой старой драмы, которому положена музыка к драматическому выходу. Просто в следующий миг он был там: высокий, тонкий, в чёрном юката, промокший и всё равно не мокрый, потому что капли проходили сквозь его плечи, через волосы, через ладони. Но его спина перед ней была реальной настолько, что Акира на секунду забыла, как дышать.
— Отойди, — сказал он.
Голос был тот самый. Низкий. Спокойный. Живой.
Акира почему-то разозлилась. Возможно, потому что испугалась. Возможно, потому что он появился слишком вовремя. Возможно, потому что в мире, который она создала, никто не имел права командовать ей так, будто знал его лучше.
— Это мой сад.
Он даже не обернулся.
— Тогда перестань стоять так, будто ждёшь, когда он тебя похоронит.