Дана Кениг – Зов пустоты (страница 3)

– Дай слово, что Пол не останется с нами надолго.

– Даю. Обещаю, в самые короткие сроки подыщу для него и жильё, и занятие. Но отправить его к маме… ты сама понимаешь. – Его губы легким прикосновением касаются кончика моего носа, ладони поглаживают напряженные плечи. – Не тревожься. Он не тот, кем ты его рисуешь в воображении. Наверняка думаешь, что любая отсидка делает человека уличным гопником, матершинником и дурным примером для детей. В последнем он, конечно, чемпион…Но я ручаюсь: для Лилу и для тебя он не представляет ни малейшей угрозы.

– Очень хочется верить. – Приникаю щекой к его груди, одна рука впутывается в его пальцы, вторая игриво теребит молнию на его ширинке.

– Вечером, – выдыхает Харди, мягко отстраняясь, и в его голосе – обещание и лёгкий упрёк. – Ужин почти готов. Можешь начать накрывать на стол.

Уже сорок минут, как я должен был сидеть в электричке, но проклятый пересыльный еще не явился. Только обрёл свободу, едва успел сделать вздох на воле, как снова втягивают в сомнительные делишки. Но отступать – не вариант. Братский долг – как наручники: сбросишь, и ждёт тебя не свобода, а ответ. Удача, если объявят чужим, отщепенцем, товарищи кидалова не прощают.

Воздух тяжелый и спертый, духота стоит, хоть топор вешай. На проходной выдали джинсовую рубаху – грубую и колючую, и подмышки в ней через пять минут хоть выжимай. А ведь мне еще час торчать, не меньше, в этой консервной банке, набитой потными жирными офисными червями. Прислоняюсь к обрубку забора, старая халупа с покосившейся крышей отбрасывает тощую тень, только она-то и прикрывает. Ботинки выдали осенние, а носки – шерстяные, будто на смех. Я их по дороге скинул. Теперь в ботинках на босу ногу – будто раскаленные подошвы жгут асфальт до ядра Земли. Единственное спасение, что день угасает. И по поблекшим лужам видно – дождь недавно прошел, оставив после себя намек на прохладу.

К ногам пристроился головатый серый котяра – трётся, как старый знакомый, сиплым своим «мя» выманивает хоть каплю внимания. Сразу видать – голод кости ему выел, шерсть на нем клочьями, ребра проступают под кожей, хвост облезлый, уши в застарелых боевых шрамах. Жалкое создание, но настырное.

– Самому бы пожрать. – Пока на выходе эти бумажки свои крутили, пока я собрался, товарищи в столовке всё подмели., а мне не то что крошки – даже запаха не оставили. Желудок ревёт, глухо и неотступно, будто тяжелый узел скручивается внутри, съедая пустоту.

– Ступай мышь поймай или птицу… что хочешь, – бурчу ему, – пусто у меня. Нету.

Шкет ещё повилял передними лапами, будто вымаливая последнюю надежду, потолкался пару минут рядом, а потом вдруг исчез – будто сгусток дыма сорвался с земли и растаял за углом. Только пустота осталась – да угасающее урчание.

В уши бьет дробь торопливых шагов – быстрые, нервные, задник ботинка шлёпает по пятке, волочится по асфальту, потрескавшемуся, как кожа на арестантском кулаке. Чуть напрягаются плечи, привстаю с забора, чтоб быть чуть что в боевой готовности. Эдакая «профдеформация» – привычка, вбитая годами: за решёткой редко расслабишь булки, ко всему надо быть готовым. Хоть я и спутался с нужными людьми, неплохой вес себе наработал, да всё же бывало и прилетало – ни за что, ни про что. Доверяй, не доверяй, а спину лучше держать под углом, чтоб в любую секунду развернуться.

Из-за угла хибары выворачивает Луис. Узнаю походку, и обмякли, машинально протягиваю клешню для приветствия.

– Опоздал, – бросаю ему сухо, чтоб не расслаблялся. – С такими подходами дела не горят. Давай, шевелись, времени в обрез, и без твоих прогулок забот хватает.

Слово – как кнут. Шестеркам спуску давать нельзя, чуть моргнешь – они только и успевают карманы шире распахивать, кто плотнее набьет, тот и хозяин. Мир такой, что приходится держать людей под рукой, иначе они будут держать тебя сзади.

– Короче, слушай сюда. – Луис говорил торопливо, будто слова сами лезли наружу, толкаясь локтями. Он шарил глазами по сторонам, нервно передергивая воздух, а нос у него хлюпал так мерзко, что даже асфальт под ногами морщился. Сопли тянулись из ноздри тонкой блестящей ниткой, он смахивал их рукавом замызганной футболки, а остатки слизывал кончиком языка. – Груз пойдёт по Южному шоссе. Сопровождение – только до первого блокпоста, дальше рисково. Могут начать шарить.

Он шмыгнул носом еще раз, глотнул воздух.

– Через пару километров после поста будет ждать минивэн. Там посыльный. Он передаст точные координаты, и связь с закупщиком держать будет, и с тобой. – Луис вытер лицо снова, оставив грязный след по щеке. – Задача проще, чем задницу подтереть. Шофёр всё знает. Ты – пассажиром. Получил координаты, приехал, сделал дело. С тебя – только передать груз и взять бабки. Пересчитать, ясен хрен.

– Понял. Когда двигаем?

– Послезавтра, – отвечает Луис, почесывая шею. – С колымагой вопрос решён. Один кореш, недавно вышедший, подкинул вариант – он теперь лавку держит, на газели овощи-фрукты катает. Одолжил тачку на один рейс, так что провернуть надо чисто и быстро, без заминок.

Он роется в кармане засаленных джинсов, вынимает из смятой пачки последнюю сигарету, зажимает зубами, чиркает спичкой – огонек на секунду вырывает из сумерек его заросшее лицо. Затягивается глубоко, так, что нос его сопливый дымом захлёбывается, и говорит:

– Не обессудь, тебе не предлагаю. Последняя.

– Не курю, – отмахиваюсь. Слова эти идут легко, а внутри несогласие. Тихая борьба – бросил только к концу срока, почти перед выходом. Решил: раз жизнь начинается заново, пусть и привычки новые будут. Пусть снаружи, пусть пока только для вида.

Луис выпускает ещё одну нервную струю дыма.

– На месте груз перебросят в машину закупщика. Твоя задача – смотреть в оба, чтобы всё сошлось: каждая штука, каждая единица. Будешь там глазами и руками.

– По времени что? Есть запас? – спрашиваю, хотя уже чувствую, как внутри сжимается пружина.

– Сориентируют в тот же день. Так что будь на связи и готовым сорваться в любой момент.

Каждое его слово падало в тишину с гулким стуком, как камень на дно колодца. И вот до меня дошло: вот она, моя новая жизнь. Не поворот, а знакомый перекрёсток. Тот же путь, по которому я когда-то катился в пропасть, только теперь иду по нему без решёток на окнах. Но тот же холод в душе и тот же металлический привкус на языке – будто паечную миску до блеска вылизал. Свобода – всё та же зона, всё те же охранные вышки, всё тот же конвой. Вместо камеры – горизонт из бетона, накрывший меня колпаком этого душного города. Купол из улиц, дворов и переулков, не дающих забыть прошлое.

Глава 2

Макароны покрылись сухой пленкой, а подливка на плите тихонько причмокивает, выпариваясь в ритме медленного огня. За столом, как незваные гости, прочно обосновались старые знакомые: призрак Ожидания, матушка Скука и тень Волнения. Воздух гудит от безмолвного диалога пустых желудков, пока их хозяева молча переваривают тревожные мысли, тщательно пережевывая как жвачку. Мне тоскливо; палец лениво скользит по извилистым линиям узоров на скатерти, кружась в медленном танце, а в голове сгущается угрожающее предчувствие. Взгляд Харди, как открытая книга, на страницах которой – недоумение. Всякий раз, когда с улицы доносится чья-то возня, в глазах его вспыхивает крошечный огонек предвкушения встречи. То соседи с грохотом выносят из дома мусор, то другие в спешке проносятся по дороге с работы, то испускается хриплый вздох развалюхи, принадлежащей не менее древнему обитателю дома напротив.

Будничная суета за окном постепенно угасает, сменяясь вечерней тишиной, а мы все остаемся в плену этого томительного ожидания. Заветный гость опаздывает. Дозвониться к нему нельзя, телефон ему купили только сегодня: ждёт своего хозяина, запакованный, в отведенной для него комнате на мансарде. Все приготовления завершены, и нетерпение делает тишину почти ощутимой, как густая пыль в воздухе.

– Внутри все зудит. Не понимаю, что может произойти на отрезке пути от поста до остановки? Электричка, уж будь уверена, волшебным образом не испарится. Где же он пропадает? – Голос Рихарда звенит, как перетянутая струна, в нем плещется легкая нервная дрожь.

– Едва вырвался на волю, а уже встрял во что-то, – бормочу я под нос, отрывисто и неслышно, словно боясь, что сами слова принесут беду.

– Не надо так, – мягко, но с оттенком настойчивости говорит Харди. – Мы двадцать раз говорили – он не чудовище. Та история была совершенной случайностью, такое может случиться с каждым. И за свою ошибку он уже расплатился. – Его глаза наполняются жалостью, будто пытаясь прожечь моё сердце огнём сочувствия. – Пожалуйста, дай ему вернуться домой, где он сможет вздохнуть полной грудью и начать с чистого листа.

– Прости… я всего лишь обеспокоена нашим будущим.

Я притягиваюсь к нему в легкой полуулыбке, в которой смешались вина и нежность, и бросаю лёгкий, извинительный поцелуй. Мои ноги покоятся на его коленях, и ладонь его медленно и ритмично массирует мою ступню – его излюбленный ритуал, когда обоим нужно остудить пыл и найти согласие. Мать его застыла, словно безмолвный призрак, незримая тень на краю стола. Руки сложены одна на другую, а взгляд, неподвижный и остекленевший, устремлён вдаль за окном, в поглощающую сумерки темноту.