Дана Кениг – Зов пустоты (страница 21)

Выждав пару томительных минут, наполненных лишь звуками пробуждающегося города, я наконец решаюсь осторожно заговорить:

– Расскажешь мне что-нибудь?

Повисает напряжённая, тягучая пауза. Мы по-прежнему упорно не смотрим друг на друга, словно избегая прямого контакта, наши устремлённые вдаль взгляды пытаются пробиться сквозь густую пелену тумана. Он медленно открывает рот в отчаянной попытке что-то сказать, но, запнувшись на полуслове, так и не выдавливает из себя ни единого звука.

– Я вижу, как тебе тяжело открыться, – произношу я мягко, понимающе, одновременно поворачиваясь к нему лёгким полубоком и облокачиваясь спиной о холодную спинку скамьи. Машинально тереблю в пальцах случайно подобранный влажный лист. – Я тоже твоя семья. В семье ты одинок лишь за туалетной дверью, – неожиданно для самой себя выпаливаю я, звонко и искренне смеясь, отчаянно надеясь этой неловкой шуткой выжать из него хоть крошечную крупицу живых эмоций, хоть тень улыбки.

Он лишь слегка, едва заметно усмехается уголком губ в ответ, но его глаза при этом словно теряют привычную мутную поволоку, неожиданно раскрываются шире, и в их глубине я вдруг угадываю слабый, но явственный блеск.

– Харди очень ждал твоего возвращения, долго готовился к этому, пока ты не передал, что не хочешь никакого праздника, – говорю я осторожно, нащупывая почву.

– Ты не знаешь и двадцати процентов настоящего Харди, – произносит он медленно, тяжело, каждое слово словно взвешивая на внутренних весах. – Ты уже двенадцать лет живёшь бок о бок с человеком, который сумел построить свою внешне успешную, благополучную жизнь, начав когда-то всё с совершенно новой личности. Сейчас он примерный, заботливый отец, любящий и внимательный муж, трудолюбивый и ответственный работник. Но двенадцатью годами правильной, образцовой жизни невозможно полностью перекрыть, стереть, замазать всё то, чем ты был раньше. – Он говорит нарочито медленно, тщательно, словно специально подбирает максимально осторожные слова для моих неподготовленных, хрупких ушей, хотя я всем своим телом, каждой клеткой и всей измученной душой чувствую, что этих скупых слов катастрофически мало, что внутри него бурлит, клокочет целый мощный поток невысказанного, который уже с огромной силой прорывает возведённую годами плотину.

– Всем людям без исключения свойственно меняться с течением жизни, – возражаю я мягко, но убеждённо. – Ты сам изменился благодаря случайным, трагическим обстоятельствам. И ты изменишься ещё раз, очистив совесть.

Он криво, горько ухмыляется в ответ на мои наивные слова. Густые брови угрюмо насупились, сошлись над переносицей, зубы плотно, до скрежета прижались друг к другу, стянув кожу на впалых щеках.

– Я искренне не хочу тебя замарать, – произносит он хрипло, с болью. – Вывалять в том вонючем дерьме, в котором я варился годами. Могу лишь дать тебе знать совершенно точно, что всё это дерьмо, всю эту грязь методично изрыгал на меня Харди. – Он резко умолкает, замолкает на полуслове, словно невидимой рукой давая ясно понять, что больше он категорически не готов раскрывать правду.

– Харди остался один в роли отца и матери, он тебя вырастил в одиночку, хотя мне, конечно, неизвестны его методы воспитания, – медленно произношу я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Я физически не могу в один короткий миг взять и полностью перевернуть свой устоявшийся взгляд на человека, которого я искренне люблю уже многие годы, который каждый божий день самоотверженно заботился обо мне и нашем ребёнке, который дал мне твёрдую уверенность в завтрашнем дне, стабильность и защиту. Но если вдруг всё это рухнет, разрушится в прах под напором правды – я твёрдо готова не сдаться, выстоять хотя бы ради одной Лилу.

– Я тебя понимаю… – он замолкает на мгновение, словно медленно, по нитке раскручивая безнадёжно запутавшийся клубок противоречивых мыслей и чувств в измученной голове.

Туман к этому моменту совсем плотно опустился на землю, сгустившись до тяжёлых, плотных облаков, стелющихся призрачной дымкой и полностью застилающих промокшую землю. Чьи-то невидимые, искусные руки медленно, размеренными мазками окрашивают затянутое небо в нежный, пионовый цвет – предвестник скорого рассвета.

– Мне тяжело разобраться, что за чувства я испытываю к тебе, – произносит он наконец тихо, почти исповедально. – Я не знаю тебя, я даже не знаю твой возраст и место работы, но я ощущаю тебя ближе, чем родного брата и мать.

Лист размок в моих пальцах, превратился в жидкую, бурую кашицу, но я не замечала. Внутри всё замерло, а потом начало биться часто-часто, как крылья пойманной птицы. Я ощущаю тебя ближе.

– Мне тридцать четыре, – произношу я тихо, почти шёпотом, глядя в густой белёсый туман, куда безвозвратно улетели, растворились его только что произнесённые слова. – Работаю сама толком не знаю кем, формально числюсь помощником руководителя на побегушках, без каких-либо конкретных, чётко очерченных задач и рабочего времени. Когда понадоблюсь – бегу выполнять. Именно поэтому я так часто дома. Люблю крепкий кофе без сахара, просто завариваю свежемолотый прямо в чашке и пью до самого горького дна. В раннем детстве панически боялась темноты и спала только с ночником, а теперь, кажется, больше всего на свете боюсь тишины. Особенно вот такой – абсолютной, мёртвой.

Я нарочно делаю долгую паузу, давая ему достаточно времени впитать, переварить эти маленькие кусочки моей жизни. Пустяки, незначительные мелочи. Безделицы, о которых обычно не рассказывают посторонним. Но именно из таких крошечных деталей, из этой мозаики и состоит самая обычная человеческая жизнь. Та самая жизнь, которой у него никогда не было.

– Ты не обязан ничего рассказывать, – продолжаю я мягко, осторожно. – Но если вдруг когда-нибудь захочешь открыться… я научусь слушать. Не как судья. А как человек, который сидит рядом в тумане и не ждёт ничего, кроме того, что ты сам захочешь положить на эту скамейку между нами.

Он не отвечает мне ни слова. Молчит, уставившись в пустоту. Но я отчётливо слышу, как внезапно меняется ритм его дыхания. Оно становится заметно глубже, тяжелее, с лёгким характерным присвистом на каждом вдохе, будто он мысленно ныряет в омут своих мучительных воспоминаний и ему катастрофически не хватает воздуха, он задыхается в прошлом.

– Харди… – наконец начинает он хрипло, и это короткое имя звучит как липкий плевок на мокрый асфальт. – Он не просто изрыгал на меня эту грязь. Он методично строил из неё высокие стены. Крепкие, толстые, из грязи и презрения. А потом ставил меня беззащитного к этим стенам спиной и стрелял. Словами. Каждое слово – меткое, идеально выверенное, бьющее точно в цель. О том, что я – нелепая ошибка природы. Что я – вечный позор для нашей бедной матери, которую он же сам и замучил своей удушающей «заботой» и тиранией. – Голос его внезапно срывается на полуслове, болезненно превращается в сухой хрип, застревает в горле. Он судорожно сжимает обе руки в твёрдые кулаки, и костяшки пальцев мгновенно белеют под тонкой кожей, проступают синими извилистыми жилками. – Ты спрашиваешь меня про его методы воспитания, про его педагогику? Вот они, пожалуйста. Это не грубый ремень, не физический голод. Это холод. Ледяное, презрительное, абсолютное отчуждение. Ты формально существуешь в этом доме, дышишь, ешь, спишь, но тебя как будто вообще нет, ты невидимка. Ты – грязное пятно на чистой скатерти его идеальной жизни. И он долгими годами упорно выводил, оттирал это несмываемое пятно, отчаянно пытаясь сделать свой дом абсолютно стерильным, безупречным. А когда у него это так и не получилось… он просто нашёл более радикальный способ окончательно избавиться от этой грязи.

Он резко, порывисто встаёт со скамейки, делает несколько неуверенных шагов вперёд. Его высокая фигура мгновенно расплывается бесплотным призраком, теряет чёткие очертания.

– В ту проклятую ночь… на пустыре… – он говорит теперь уже явно не мне, а прямо в холодный туман, будто ведя мучительный разговор с невидимыми призраками оттуда. – Я не просто панически убежал, спасая свою шкуру. Я точно выполнил его старый железный приказ. Приказ, данный мне много лет назад, когда мы оба были ещё подростками. «Если вдруг станет жарко – исчезай. Бросай всё. Тебя не было». Он с детства методично научил меня бежать и прятаться, как крыса. А потом цинично использовал этот старый урок, чтобы навсегда привязать меня к себе невидимой цепью долга, вины и зависимости. Бизнесмен. Семьянин. А я? Я – тот, кто сбежал. Кто подвёл. Кто должен.

Он медленно оборачивается ко мне через плечо. Его измождённое лицо в предрассветных серых сумерках искажено даже не злобой или яростью, а каким-то мучительным, почти детским недоумением, непониманием мироустройства.

– Как можно жить с этим? С мыслью, что самая больная, самая страшная рана нанесена не врагом, а тем, кто должен был защищать? – спрашивает он хрипло, почти умоляюще.

Я медленно поднимаюсь со скамейки и осторожно подхожу к нему. Не слишком близко, сохраняя дистанцию. Ровно на расстояние одной вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы физически чувствовать исходящий от его напряжённого тела ледяной холод затравленного, загнанного в угол зверя.