Дана Кениг – Зов пустоты (страница 20)

Я бесшумно щёлкаю замком, вхожу в прихожую. Вешаю куртку. Достаю из кармана тот чёрный, безликий телефон. Он лежит на ладони, холодный и тяжёлый, как гильза. Открываю ящик старой тумбочки, где валяются ключи, пачки старых квитанций, сломанные зажигалки. Сую аппарат туда, в эту капсулу обыденного бытового хлама. Он ложится рядом с прочим железным барахлом – не как угроза, а как новый, неприятный, но необходимый инструмент. Вроде монтировки или паяльной лампы: лежит, пылится, но когда надо – рука сама тянется к нему. Часть обстановки. Часть новой, испорченной, но единственно возможной реальности. Условный срок, который теперь отбывался не в камере, а в твоём же доме, в ящике с гвоздями и старыми счетами.

Глава 9

Сквозь тяжёлую пелену беспокойного сна я вдруг слышу тихую, крадущуюся поступь внизу – кто-то осторожно закрывает входную дверь, стараясь не произвести ни звука, затем шарится в ящике тумбочки в прихожей и медленно направляется к лестнице, ведущей наверх. На мгновение сердце болезненно замирает в груди, сжимается в холодный комок, и сознание мгновенно рисует самые жестокие, безжалостные, кошмарные сцены: сейчас ворвутся в нашу спальню с ножом или пистолетом, искромсают сначала Харди, прямо в постели спящего, затем доберутся и до меня. Лилу проснётся от шума, от криков и выскочит в коридор. Она будет стоять перед распахнутой дверью в спальню и наблюдать, как родители в неестественном, изломанном своём виде испускают последние судорожные вздохи, истекая кровью, и она остаётся совсем одна. Всё это проносится в воспалённом сознании стремительным роем разъярённых пчёл, захватывает, парализует страхом – и улетает так же быстро, как и налетело.

Я медленно выдыхаю застоявшийся в лёгких воздух, уже окончательно понимая, что никаких реальных причин для беспокойства нет.

Накидываю мягкий халат поверх тонкой, лишь слегка прикрывающей тело пижамы, осторожно, буквально по миллиметру прокрадываюсь через кровать к двери спальни, стараясь, чтобы предательский скрип старых половых досок не разбудил Харди. Приоткрываю дверь на узкую щель и успеваю поймать взглядом только широкую спину, ускользающую в густую темноту.

– Пол, – шепчу ему.

Он оборачивается, поднимает ладонь в примирительном жесте. Я осторожно выскакиваю из-за двери, прикрывая её за собой, чтобы не пропустить внутрь свет из коридора. Подплываю к нему практически бесшумно, всё так же продолжая шипеть сквозь зубы, как разъярённая змея:

– Снова задержался у старого приятеля? – в моём голосе звучат откровенная ирония и плохо скрываемое недоверие.

– Так получилось, – бормочет он невнятно, явно сбиваясь с мысли. Он нервно мнётся на месте, теребит пальцами край футболки, неловко переступает с одной ноги на другую. Он уже понимает, что его неуклюжая ложь витает в спёртом воздухе коридора назойливой, удушливой пылью, которую я с лёгкостью смахиваю одним резким движением руки, обнажая правду.

Я тяжело, устало выдыхаю, отводя взгляд, перевожу его на тёмное окно за его широкой спиной. Ночное небо в нём растянулось абсолютно чистой, глубокой гладью, почти доходящей до беспросветной черноты. Нет ни единой звёздочки – световое загрязнение от миллионов городских огней безжалостно лишает человечество последних крошек природной красоты, которую щедро дарит этот мир, а человек жадно и безжалостно прибирает всё к своим грязным рукам для достижения собственных эгоистичных целей.

Поднимаю усталые, покрасневшие от недосыпа глаза на него, медленно провожу изучающим взглядом плавной линией по его измождённому лицу. Кожа явно не первой свежести, покрытая тонким слоем уличной пыли и пота, в верхней части лба, прямо под линией роста взъерошенных волос, он неумело прячет свежую ссадину, которая уже успела покрыться тёмной, засохшей кровяной коркой. Глаза совершенно опустошены, выжжены изнутри, в них лишь из последних жалких сил едва мерцает слабый, извинительный огонёк. Стыд за то, что он не исправился.

– Сегодня суббота, – напоминаю я ровным голосом, затем тут же себя поправляю. – Ну, уже воскресенье, всё-таки пятый час утра. – Выжидаю короткую, тяжёлую паузу, но он лишь молча буравит меня полным вины взглядом провинившейся дворовой собаки. – Ты помнишь, о чём мы договорились?

– Да.

Снова затягивается неловкая пауза. Мы просто стоим напротив друг друга в полутёмном коридоре, молча перебирая в головах всё, что было бы уместным сейчас сказать вслух, все правильные слова. В глаза друг другу не смотрим – избегаем прямого взгляда. Я – от глубокой обиды и разочарования. Он… даже не знаю точно. Может быть, совесть выела в нём дочиста все базовые навыки нормального человеческого взаимодействия с окружающими людьми.

– Я хотела показать тебе, как сильно преобразился город, – начинаю я, стараясь сохранять спокойствие. – Хотела, чтобы ты своими глазами увидел, как обычные люди свободно пользуются всеми дарами и возможностями, что щедро даёт нам мир. Хотела, чтобы ты наконец перестал считать себя недостойным мира. Мы приняли тебя в свой дом совсем не из жалкой подачки, не из безвыходности, а чтобы помочь тебе плавно войти в обычный человеческий поток, влиться в нормальную жизнь. – Я с трудом выжимаю из себя эти слова, преодолевая противный, душащий комок, намертво застревающий в пересохшем горле. Первый верный предвестник подступающих слёз. Но плакать я не хочу. Не буду. Он не должен видеть меня слабой, беспомощной женщиной, жалобно повисшей у него на плечах, бесцеремонно вмешивающейся во все его личные проблемы, словно его назойливая недомать.

– Ты хочешь спать? – вдруг неожиданно вырывается у него вопрос, прерывая затянувшееся молчание.

Я недоумённо смотрю на него, пытаясь понять смысл. Это намёк на то, что мне давно пора бы заткнуть свой говорливый рот и наконец оставить его в долгожданном покое?

– Не особо, – отвечаю я после паузы. – Близится утро.

– Тогда пошли прогуляемся прямо сейчас, – произносит он тихо, с неожиданной мольбой в голосе. – Я устал постоянно оставаться один.

Минут двадцать мы шли отрешённо, погружённые в абсолютную, почти звенящую тишину, держась близко рядом друг с другом, шагая в едином, синхронном темпе нога в ногу, словно два одиноких путника, идущих через пустынный ночной город. Я в торопливой спешке накинула на себя первые попавшиеся под руку брюки и простую хлопковую футболку, а поверх – мягкий вязаный кардиган Харди, пахнущий им, и от этого очень быстро холодные, цепкие пальцы утреннего морозца стали жадно и нагло обхватывать мои руки, колени, грудь, пробираясь сквозь тонкую ткань. Я стараюсь ступать расслабленно, свободно, открыто, изо всех сил держась, чтобы не ёжиться и не сжиматься от пронизывающего холода. Благо к раннему утру ночной морозец уже постепенно утекает прочь, словно вода сквозь пальцы, а совсем скоро огромный огненный круг медленно выглянет из-за дальнего горизонта, нежно обнимет весь спящий город своими бескрайними руками, и последние упрямые крупицы ночного холодка испуганно уползут, утекут в узкие щели тротуаров и каменных стен, спрячутся в тёмных люках канализаций, укроются в сырых подвалах и мрачных заброшенных зданиях, где им суждено дожидаться следующей ночи.

Пол идёт рядом уверенной, твёрдой походкой, словно с каждым новым шагом выбрасывая из глубоких карманов накопившуюся тоску, отчуждённость, давящие страхи и тревоги.

– Не хочешь присесть? – спрашиваю я с предельной осторожностью, стараясь не спугнуть его хрупкий внутренний покой. Он молча, не произнося ни слова, кивает головой в знак согласия. Мы продолжаем идти вдоль пустынной утренней улицы, где единственную компанию нам составляют лишь уже пробудившиеся и заливающиеся трелями птицы, изредка блуждающие бездомные собаки с потухшими глазами и редкие невыразительные пятна машин унылых, блёклых цветов. Куда они направляются в такой ранний час? Мы быстро перебегаем через почти пустую дорогу в неположенном месте, так как на другой стороне улицы тянется узкая полоска городской набережной.

Река у нас не особенно широка, но потоки в ней удивительно бурные, стремительные – из-за сложного, изрезанного подводного ландшафта во многих местах закручиваются опасные водовороты. Не раз и не два она поглощала бесследно в своих тёмных водах ребячьи мячи, мягкие плюшевые игрушки, чьи-то забытые вещи и даже мусор. Пару раз её илистое дно приютило в своих цепких, грунтовых объятиях маленькие бездыханные тельца детей, беззаботно заигравшихся у воды и неловко оступившихся на скользком краю. На моей личной памяти таких трагедий было две – дети четырёх и девяти лет. Эту страшную историю я периодически повторяю Лилу, как заклинание, но она и без моих настойчивых предостережений не ходит по самому краю, держится в стороне. Врождённый страх глубины, инстинктивный, первобытный. Она всегда по дороге из школы сознательно выбирает обходные, более безопасные пути.

Вдоль узкой пешеходной дорожки, аккуратно уложенной старой, местами покосившейся и отколовшейся плиткой, словно каменные стражи или молчаливые часовые, расположились тяжёлые бетонные горшки с аккуратно подстриженными кустами. Мы проходим чуть дальше вперёд, туда, где на самом углу перекрёстка раскинулся могучий старый каштан с толстым, испещрённым трещинами стволом. Прямо в его густой, защищающей от света тени приютилась одинокая, давно обуглившаяся от палящего солнца деревянная скамейка. Мы молча садимся, вдыхая полной грудью сырой утренний воздух. Медленно опускается лёгкий молочный туман, стелется по земле и постепенно скрывает из виду дороги, машины и здания, оставляя нас двоих совершенно наедине.