Дана Кениг – Зов пустоты (страница 19)
Я закрываю глаза, прислоняюсь спиной к шершавой стене какого-то дома. Внутри больше нет паники, нет суеты – только огромная, всепоглощающая, смертельная усталость, которая придавливает меня к земле. Я думаю не о Харди, не о себе – я думаю о Виоле. О том, что она будет искать меня повсюду. Сначала будет злиться на моё молчание, потом начнёт волноваться всерьёз, потом станет судорожно стучаться во все возможные двери, названивать в больницы и участки, и в конце концов – получит вежливый, сухой, бесстрастный официальный ответ из полиции или из морга. Ещё один мужчина средних лет, бесследно исчезнувший в никуда в этом гребаном городе. Очередная история, повторяющаяся из раза в раз, как проклятие, передающееся по наследству. И тогда, в этой мёртвой, гнетущей тишине сразу после последнего удара курантов, сквозь тяжёлый шум собственной крови в ушах, я вдруг слышу другой звук. Негромкий, но настойчивый, пробивающийся сквозь пелену отчаяния.
Я вырываю трубку дрожащими руками, смотрю на экран – неизвестный номер. Принимаю вызов, молча прижимаю телефон к уху.
– Сегодня. Ровно в 21:00, – раздаётся в трубке. – Кафе «Бристоль», угловой столик у окна. Приходи один, без хвоста. Инициативу не проявлять. – Голос абсолютно сухой, механический, полностью лишённый каких-либо человеческих эмоций, как запись автоответчика или синтезатор речи.
Связь обрывается. Короткие гудки.
Кафе «Бристоль» – тихое, пафосное, вылизанное до блеска место, где я чувствую себя грязным пятном, бельмом на глазу всей этой благопристойности. Виктор пришёл не один – это я понял сразу, как только вошёл. С ним ещё один тип, молчаливый, массивный, с бычьей шеей толщиной с мою голову и пустыми, стеклянными глазами, который остался стоять у самого входа в зал, намертво отсекая меня от остальных посетителей и единственного выхода на улицу.
Виктор даже не садится за стол. Он резко упирается обеими руками в столешницу, наклоняется ко мне через весь стол, нависает, и от него несёт дешёвым едким табаком и въевшимся потом, который не отмыть никаким одеколоном.
– Ты хоть понимаешь, куда влип по самое горло? – его шёпот хриплый, рваный, со свистом проходящий сквозь прокуренные лёгкие. – Из-за твоего сопливого, дилетантского косяка Рэнни сейчас на зоне объясняет своим людям, куда, блядь, делся его куш и его поверенный. Он там авторитет держит железный, но каждый такой грёбаный косяк – это гвоздь в его репутацию, в его имя. И ты этот гвоздь своими кривыми руками и забил по самую шляпку.
Я молчу, сжав челюсти до боли. Сопротивляться сейчас или оправдываться жалкими отмазками абсолютно бесполезно – это только усугубит положение.
– Ты говоришь, видел лица этих волков. Говоришь, готов показать, описать во всех деталях. – Он медленно выпрямляется, не сводя с меня тяжёлого взгляда. – Вот это единственное, что сейчас держит тебя на плаву, а не на самом грёбаном дне канала с камнем на шее. Въехало в твою тупую башку?
Он наконец садится напротив, медленно откидывается на спинку мягкого стула, но его жёсткий, пронизывающий взгляд ни на секунду не отпускает меня, буравит насквозь.
– Вот как будет, – произносит он ровно, отчеканивая каждое слово. – Ты идёшь со мной. Прямо сейчас. Выливаешь всё, что видел, слышал, чувствовал. Каждую мелочь. Потом наши пацаны прокатят с тобой по местам. Покажешь. Если всё чисто – будешь дышать. Но твоя свобода, – он сделал театральную паузу, – с этой минуты в долгу. Ты теперь наш. Будешь делать, что скажут. Без вопросов. Отнести пакет. Посидеть в тачке. Ушами поработать. Мелкая, тупая работа. Но если хоть раз дёрнешься, если струсишь или, не дай бог, сольёшь… мы разберёмся не только с тобой лично. Понятна тебе раскладка или ещё раз разжевать?
Он не предлагает мне контракт с условиями. Он не ведёт переговоры. Он просто холодно объявляет единственные возможные условия моего дальнейшего выживания. Его тон не оставляет ни миллиметра пространства для торга или переговоров.
– Понятна, – с трудом выдавливаю я из пересохшего горла.
– Вот и славно. – Он коротко кивает своему быку, застывшему у входа. Тот двигается в нашу сторону тяжёлой, неспешной походкой. – Сейчас спокойно встаёшь из-за стола и без лишнего шума выходишь с нами. Не рыпайся.
Он встаёт первым, и я мгновенно чувствую, как тяжёлая, грубая ладонь его молчаливого напарника намертво ложится мне на плечо, сжимается, направляя к выходу из зала. В кафе никто даже не поворачивает головы в нашу сторону. Или все просто умело делают вид, что ничего не видят и не слышат. А может, просто знают – некоторые двери лучше не замечать, чтобы они однажды не открылись перед тобой сами.
Меня грубо усаживают на заднее сиденье старого, потрёпанного «БМВ». Дверь захлопывается с глухим, окончательным звуком, будто захлопнули крышку гроба. Я оказываюсь в коконе старой кожи, пропитанной запахом сигарет, перегара и чужого пота. Кожа потрескалась, из неё торчат жёсткие пружины, впивающиеся в спину через куртку. Виктор грузно опускается рядом, от него веет холодом ночного воздуха и тем же стойким, затхлым ароматом безысходности. Мотор рычит, и машина срывается с места, вдавливая меня в сиденье.
– Валяй, – бросил он, не глядя, уставившись в потёкшее стекло, за которым плыли расплывчатые огни. – С самого старта. И без лажи. Я всю жизнь нюхаю ложь, и я, блядь, ненавижу, когда мне врут прямо в лицо, как последнему лоху.
И я начинаю. Под рёв движка, под шипение пердящей акустики, сквозь едкую вонь дешёвого табака, сочащуюся из щитка. Голос мой звучит чужим, монотонным, как зачитанный в сотый раз протокол. Я выкладываю факты, как выкладывают на стол окровавленные ножи: про белые минивэны, про Бергмана, его неестественную улыбку, про хлопок, похожий на лопнувшую шину, и как алая роса брызнула из-под кепки Марко на запотевшее стекло. Я говорю, а Виктор молчит, впитывая, и лишь изредка его голос, резкий и точный, как удар штыком в солнечное сплетение, вонзается в мой рассказ: «Во что был одет?», «Номер машины, хотя бы часть?», «Куда именно они свернули?».
Это не был допрос. Это была инвентаризация. Оценка ущерба, списанного товара, вышедшего из строя актива по имени Марко. И моя жизнь, моё жалкое существование теперь внесено в эту опись как очередной актив, подлежащий строгому учёту, контролю и безжалостному использованию по усмотрению настоящих хозяев. Дорога домой, к нормальной жизни – закрыта наглухо, забетонирована. Впереди теперь только этот салон, пропахший страхом, этот хрип за рулём и всевидящее око системы, чьи щупальца дотянулись сюда, за бетонные стены и колючую проволоку. Воля того, кто гниёт в камере, оказалась твёрже и неумолимее любой тюремной решётки.
Виктор, сидящий рядом на заднем сиденье, больше не давит, не угрожает открыто, а скорее устало объясняет реальность, как учитель объясняет туповатому ученику простую задачу.
– Ситуация дерьмовая, но не уникальная, – произносит он, следя, как за окном тают в темноте силуэты спальных районов. – Бывает. Дальше – просто. Ты отработаешь. Не деньгами – у тебя их нет и не будет. Деньги там не котируются. Отработаешь временем. И вниманием.
Он тяжело, устало выдыхает застоявшийся воздух из прокуренных лёгких.
– Рэнни тебя помнит, передавал через меня. Говорит, парень с головой, не совсем отмороженный. Поэтому и разговор у нас сейчас такой спокойный, человеческий.
Он медленно достаёт из внутреннего кармана куртки простой чёрный смартфон, дешёвку, и швыряет мне его на колени. Пластик холодно стукнул о кость.
– Твой рабочий инструмент. Будут звонить. Задачи – элементарные. Мелочёвка.
– Наблюдалка и курьерство, – уточняю я хрипло, уже понимая суть.
– В точку, – кивает он. – Ничего криминального в привычном смысле. Не надо никого мочить, возить или хоронить. Ты будешь… помогать наводить мосты. Иногда слух дороже любого груза. Ты станешь таким слухом. Глазами и ушами на улицах.
– А если я откажусь выполнять что-то конкретное? – осторожно спрашиваю я, уже зная ответ.
– Не откажешься, – отвечает он спокойно, с абсолютной уверенностью в голосе. В его тяжёлом взгляде нет злобы или ненависти, лишь железная, непоколебимая уверенность в своей правоте. – Потому что эти звонки – твой единственный пропуск обратно. В жизнь. Чем чётче и быстрее отработаешь, тем быстрее мы сотрём друг друга из памяти. А если начнёшь выёживаться… – он слегка, почти незаметно пожимает широкими плечами, – тогда эту ситуацию будем решать иначе. Более радикально.
В его ровном, спокойном тоне не было открытой угрозы с заломами рук и воплями. Это была простая констатация очевидного факта, закона природы. Мне показали узкую дверь к спасению, но одновременно напомнили, что снаружи этой двери – ледяной холод, тьма и неминуемая смерть.
– Как часто ждать звонков?
– Как карта ляжет. Может, раз в неделю. Может, месяц пройдёт в тишине. Работа непостоянная. Суть в другом: быть на связи. И реагировать. Жить своей жизнью – живи. Просто иногда придётся… отключаться. Будь готов. А сейчас – отбой. Вали домой, отоспись. Завтра будет проще.
Дорога домой в этот раз не похожа на бегство сквозь строй. За спиной не чудится прицел. Но появилось другое, гулкое понимание: моя жизнь теперь – двухслойная. Как квартира с потайной комнатой, о которой знают только свои. Комнатой без окон, куда периодически нужно заходить, чтобы выполнить небольшую, нехитрую работу. Не смертельную. Просто… грязную. Ту, что оставляет несмываемый осадок под ногтями и на душе.