Дана Кениг – Зов пустоты (страница 18)
Я не злюсь на него. Совсем не злюсь. Злость – горячая, стремительная, обжигающая – выгорела дотла в ту самую ночь, когда всё полетело к чертям, сменившись леденящим душу до костей осознанием той полной, абсолютной ямы, в которую я провалился по самое горло. Луис был просто такой же крысой в этой грязной городской канализации, как и я сам. Только ему повезло больше – он успел юркнуть и спрятаться в свою тёмную норку, а я оказался на виду, под прожекторами, на открытом пространстве без укрытия.
– Кто твой контакт? – спрашиваю я, не отпуская его взгляда.
– Виктор… – выдавливает он из себя. – Он как… диспетчер какой-то. Передаточное звено. Я его даже в глаза не видел! – Луис залпом выпаливает информацию, словно надеясь, что сам объём выданных сведений каким-то чудом спасёт его шкуру, отведёт от него беду.
– Номер давай, – коротко бросаю я.
Он дрожащими, непослушными пальцами лезет во внутренний карман куртки, вытаскивает потёртый телефон, начинает судорожно листать контакты. Жмурится при этом, словно от острой физической боли, будто каждая цифра причиняет ему мучения. Наконец диктует номер – медленно, по одной цифре, голос срывается. Я повторяю их про себя, раз за разом, методично вбивая в память каждую комбинацию. Это не выход из ситуации. Совсем не выход. Это всего лишь дверь в следующую, ещё более тёмную, ещё более опасную комнату этого бесконечного лабиринта, из которого, кажется, нет пути назад.
– Что ему сказать? – спрашиваю я, глядя на Луиса, который теперь выглядит не просто испуганным или загнанным, а совершенно опустошённым, выжатым, словно из него высосали все жизненные соки
– Скажи правду… – он медленно выдыхает воздух из лёгких, и в его покрасневших, влажных глазах мелькает что-то вроде жалости, сочувствия. – Только правду. Скажи, что сделка провалилась. Что закупщик оказался переодетым волком, подставой. Что Марко убит, груз украден, а ты чудом унёс ноги, еле вырвался живым. И… и попроси аудиенции. Прямого разговора с теми, кто принимает решения. Это всё, что ты можешь сделать в такой ситуации. Правда – единственная валюта, которая у тебя осталась в этой игре. Единственное, чем ты ещё можешь торговать.
В его словах была своя жалкая, извращённая, но железная логика. Ложь в их мире раскусывали мгновенно – эти люди чуяли фальшь за версту, как акулы кровь в море. А правда… правда могла вызвать гнев, ярость, жажду мести, но она же могла и обозначить тебя как проблему особого рода – проблему, которую нужно не просто устранить одним выстрелом в затылок, а изучить, разобрать по косточкам, понять масштаб ущерба. Как искреннее признание вины, которое иногда спасает жизнь.
Я медленно отхожу от него, оставляя его прислонённым к холодной, шершавой кирпичной стене, среди вони помоек и гниющих отбросов. Он не сказал мне «удачи» на прощание. Не пожелал ничего. Мы оба прекрасно знали, что удача здесь абсолютно ни при чём. Здесь работали совсем другие законы – жестокие, беспощадные, неумолимые.
Я сижу не на своём привычном подоконнике, не в своей комнате, а в гулком, пропахшем едкой хлоркой и безысходной тоской зале ожидания автовокзала. Место идеальное для таких дел: вокруг снуют люди-призраки, проходные тени без лиц и имён, никаких лишних любопытных глаз, вечный серый полумрак и монотонный фон из механических объявлений о рейсах и задержках. Телефон в моих руках – дешёвая одноразовая трубка, купленная за наличные в мутной лавке у вокзала, без регистрации, без следов.
Передо мной на тусклом экране горит номер – тот самый, который выложил мне Луис, вымолив пощады.
Мой план тоньше паутины и в сто раз рискованнее прыжка через пропасть с завязанными глазами. Я понимал – позвонить и скулить «Я всё улажу» – самоубийство. Связной на такое даже ухом не поведёт, просто положит трубку и забудет о моём существовании. Нужно было стать не жалким просителем с протянутой рукой, а… проблемой посерьёзнее. Такой проблемо, которую мелкая сошка на том конце провода не посмеет разгребать самостоятельно. Проблему, которую по инерции, как бракованный, но опасный груз, перешлют наверх. Мне нужно было заставить этот безликий механизм – этот «почтовый ящик» – захлопнуться и переадресовать меня туда, где решения принимают те, у кого в руках не только кошельки, но и судьбы.
Я набираю номер медленно, проверяя каждую цифру. Долгие, бесконечные гудки в трубке. Казалось, они будут звучать вечно, пока у меня не лопнут барабанные перепонки. Сердце колотится не в груди – оно поднялось куда-то в глотку, тяжёлым, горячим комом, мешающим дышать.
– Алло, – наконец раздаётся в трубке. Голос мужской, совершенно нейтральный, тщательно лишённый каких-либо отличительных черт, эмоций, интонаций. Голос человека, который просто выполняет свою механическую функцию, как автомат по продаже билетов.
– Пол Кестнер, – представляюсь я, сглатывая. – Звоню по поводу сделки. Индустриальная, ночь на семнадцатое.
Короткая пауза на том конце провода, едва уловимая, но красноречивая.
– Продолжай, – бросает он коротко.
– Сделка полностью провалена, – начинаю я, заставляя каждое слово падать чётко, как камень в бездонный колодец. – Закупщик оказался переодетым волком. Подстава. Засада полная. Он завалил Марко. Вашего водителя. Груз захвачен целиком. Деньги я не получил. Ни копейки. – Я говорю максимально монотонно, как зачитываю сухой полицейский протокол, выжимая из себя каждое слово, словно через силу. – Я вырвался. Чисто чудом. Сейчас у меня за спиной – ничего. Совсем. Но я видел их. Я могу описать в деталях. Лица, машины, приметы, куда скрылись. Я предлагаю вам эту информацию в обмен. В обмен на списание моего долга. В обмен на гарантию, что меня и моих… близких оставят в покое. Вычеркнут.
Тишина в трубке стала другой. Густой, плотной, как вата, напитанная свинцом. В ушах стоит лишь её гулкий вакуум и собственное, предательски громкое дыхание. Я слышу, как стучит кровь в висках, ритмично и глухо, будто молоток по наковальне.
– Ты осознаёшь масштаб созданного тобой ущерба? – голос не меняется по тону, остаётся таким же ровным, но в нём появляется лёгкая, почти академическая, ледяная холодность. – Товар на сотни тысяч. Смерть проверенного.
– Да, – отвечаю я, сжимая побелевшими пальцами пластик трубки, что, кажется, он вот-вот треснет. – Прекрасно понимаю. Я стал нежелательным свидетелем. Ненужным и опасным. Но мои глаза видели то, чего не видели ваши. Видели тех, кто всё это провернул. И это единственное, что у меня сейчас есть. Единственный мой козырь в этой партии.
Ещё одна пауза. Долгая. Невыносимая. Я почти физически вижу, как на том конце провода этот безликий человек отстраняет микрофон и тихо, всего одним движением брови или кивком, совещается с тенью, стоящей рядом. Решает, быть мне живым информатором или мёртвым грузом.
– Жди звонка на этот же номер ровно через час, – наконец произносит он. – Будь постоянно на связи, держи телефон при себе. Не возьмёшь трубку – сочту за отказ. Со всеми вытекающими.
Короткие гудки пробивают тишину, как три выстрела. Связь мертва. Я опускаю трубку, и рука дрожит. Теперь всё зависит от того, сочтут ли мои глаза достаточно ценными, чтобы купить мне ещё немного этого воздуха. Этой хрупкой, ничем не защищённой свободы.
Час. У меня есть всего один жалкий час. Я поднимаюсь с холодных бетонных ступеней автовокзала и бреду прочь, без всякой цели, без маршрута, просто ноги несут куда глаза глядят. Город вокруг меня чужой, враждебный и абсолютно безразличный к моей судьбе. Тёплые огни в окнах жилых домов кажутся сейчас не символами уюта и домашнего тепла, а скорее иллюминациями на огромном корабле, с которого я давным-давно выпал за борт в ледяную, тёмную воду. Я иду по пустынным улицам, и каждый мой шаг отдаётся глухим эхом в такт одной единственной, чёткой, навязчивой мысли, которая вбита в мозг раскалённым гвоздём: я не могу вернуться домой. Не сейчас. Ни в коем случае не сейчас. Не с этим проклятым грузом вины и леденящего страха на плечах. Не с этой тикающей бомбой замедленного действия в кармане в виде дешёвого одноразового телефона.
Час истекает ровно в полночь, когда городские куранты где-то далеко в центре пробивают двенадцать тяжёлых, мрачных, бронзовых ударов. Каждый удар отдаётся в моих пустых, продрогших рёбрах, словно похоронный колокол, звонящий по чьей-то жизни.
Телефон в моей ладони остаётся мёртвым, немым и чёрным, как могильная плита. Я смотрю на пустой экран, и чувствую, как последние жалкие силы медленно покидают меня вместе с остатками надежды, вытекают, как кровь из смертельной раны. Они не перезвонили. Час прошёл – они не позвонили. Значит, они уже приняли своё окончательное решение. Я был просто мусором, ненужным хламом, от которого проще и дешевле избавиться одним быстрым движением, чем возиться и разбираться.
Я почти физически, всеми нервными окончаниями ощущаю, как где-то в темноте этой холодной ночи уже запущен хорошо отлаженный механизм. Чёрная машина с наглухо затемнёнными стёклами, медленный поворот на мою улицу, вежливые вопросы соседям, внимательный, изучающий взгляд на окна моего дома. Или ещё проще – чей-то неспешный, уверенный шаг прямо за моей спиной в этот самый момент. Холодное прикосновение металла к виску. Секунда – и темнота.