Дана Кениг – Зов пустоты (страница 16)
Рабочий день сегодня выдался коротким, почти до неприличия лёгким – все задачи я выполнила ещё в среду, в спешке между встречами и звонками, все отчёты давно сданы, поэтому передо мной распахнулась широкая, свободная дорога домой. Редкая роскошь – уйти пораньше, пока солнце ещё не склонилось к закату.
Открываю массивную дверь, тяжёлую, со скрипучими петлями, и первое, что замечаю боковым зрением – хвост Мими, разгоняющийся со скоростью света навстречу мне, взметающий пыль. Сегодня бедняге ничего не перепало с обеда – я забыла, увлеклась работой, – поэтому балую её парой хрустящих крекеров за безусловную преданность и терпеливое ожидание у порога.
Домой мы идём не торопясь, размеренным шагом, наслаждаясь относительной прохладой. Время близится к четырём часам – самое паршивое, неопределённое время дня. Серьёзное, важное дело уже не начнёшь и не закончишь толком, а на мелкие бытовые задачи не хочется бездумно растрачивать остаток вечера, который я могла бы с гораздо большей пользой и радостью провести с Лилу и Полом.
Завтра суббота. Наконец я вырву его из этой невидимой, душной клетки на волю, выведу в люди, покажу ему красоту этой земли, этого мира, который теперь для него снова открыт. Он всё ещё до конца не осознал, не прочувствовал всей глубиной души, что он вновь хозяин на этой планете, полноправный житель этого города, а не затравленный изгой. Каждый угол улицы, каждый тихий закуток, каждый сантиметр этого огромного, шумного мира – его дом, его территория, где он абсолютно свободен.
Я хочу ему показать. Хочу, чтобы собственной кожей почувствовал эту свободу. Хочу, чтобы он наконец забыл про все свои зэковские привычки и повадки, про эти резкие, отрывистые словечки, что проскальзывают в речи, про те тёмные делишки, которыми он, я уверена, промышляет втихаря, в тайне от нас с Харди.
Но от меня, от моего цепкого взгляда, от моего обострённого внимания ему скрыться не удалось с самого начала. Я овладела им ещё с того первого вечера, когда он переступил порог нашего дома с потерянным лицом и тяжёлой сумкой. Проникла в его нутро своим женским чутьём, изучила все закоулки его души, все внутренности, все трещины и дыры.
Но при этом я так до сих пор и не знаю его настоящей истории – полной, подробной, без купюр и умолчаний. Рихард никогда не был особенно разговорчив, не часто делился воспоминаниями из детства, будто это была запретная территория, минное поле. Я лишь знаю обрывками, по крупицам собранное из редких проговорок, что отец их только до четырнадцатилетия Харди фигурировал в семье как «глава», как хозяин дома. А потом просто исчез, растворился, словно его никогда и не было. Его опустевшее место вынужден был занять сам Харди – ещё мальчишка, подросток с пробивающимся пушком на щеках, – приняв на свои неокрепшие плечи тяжкое бремя воспитания младшего брата Пола. Мать их после отъезда мужа ушла в себя, замкнулась в своём внутреннем мире, потеряла рассудок – образно говоря, хотя, возможно, и не только образно. Детей своих не хотела больше считать своими, признавать – либо из злобы на мужа, из мести ему через них, либо действительно переставала понимать, кто эти двое мальчишек, шатающихся по дому.
Жила себе отрешённо, отстранённо, будто за толстым стеклом, продолжая только механически следить за бытом, за чистотой углов. Один только домашний очаг у неё в душе остался – последний островок реальности. А мальчишки тем временем росли сами по себе, дикими волчатами, по своим надуманным, выстраданным правилам выживания.
Непререкаемым авторитетом, конечно же, был старший – Харди. Он в младшем Поле методично воспитывал будущего мужчину, сильного, несгибаемого, как отец. Я тогда, слушая этот рассказ, промолчала из такта, прикусила язык, чтоб не выпалить: «Не дай бог, чтобы как отец». Но всей подноготной, всей правды, всех тёмных углов этой семейной истории я так и не знаю до сих пор. Харди не любит копаться в прошлом, считает это слабостью.
И раз уж сейчас мне явилась редкая возможность нырнуть глубоко в чужую, забытую богом и людьми, покрытую толстым слоем пыли память, заглянуть в те тёмные комнаты, что обычно наглухо заперты, – я не хочу, не имею права упускать эту возможность. Мне нужно понять. Понять Пола. Понять, что сделало его таким, какой он есть.
Прохожу в дом, минуя гостиную, обхожу кухню, поднимаюсь на второй этаж, проверяю комнаты одну за другой, заглядываю в мансарду, где пыль висит в косых солнечных лучиках – и с глухим, тяжёлым огорчением, оседающим где-то под рёбрами, понимаю, что его здесь нет.
В его комнате, за тем самым потёртым столом у окна, снова обосновалась Лилу, вооружившись красками, кисточками и бумагой. Не хочу тревожить эту хрупкую творческую атмосферу – тихонько, почти шёпотом с ней здороваюсь, получаю рассеянный кивок в ответ, и осторожно спускаюсь вниз.
Мне с огромным трудом верится, если быть до конца честной, что у Пола вообще могут быть «старые приятели». Выпустившись из школы с посредственным аттестатом, прожив после этого пару смутных, потерянных лет в беспорядочных поисках какой-то цели, какого-то смысла для долгой дальнейшей жизни, с ним приключилась та роковая случайность.
Он встретил девушку – по скупому, нехотя рассказанному повествованию Харди, которого я выпытывала долгими вечерами, – с внешностью ангельской, почти неземной, но с постоянным присутствием дьявола на плече. Светлая снаружи, тёмная внутри – классическое сочетание, губящее молодых мужчин с незапамятных времён.
Она работала в прачечной – адское пекло пара и мыльной пены, непосильная ноша для хрупких девичьих плеч, но вариантов у неё было не много. В то непростое время стремительно росла безработица, как эпидемия охватывала город за городом, многие семейные предприятия один за другим закрывались, опускали железные ставни, безвозвратно терялись рабочие места. Люди в отчаянии хватались за любую возможность, притыкались туда, где хоть что-то платят, не вникая особо, за что и на каких условиях.
Так и она, происходившая из семьи не сказать чтобы благополучной материально – скорее бедной, но при этом удивительно сплочённой, крепко державшейся друг за друга, – вынуждена была принять абсолютно любую работу, какую только предложат, чтобы обеспечить хотя бы саму себя, не быть обузой для родных, которым и так приходилось нелегко.
Пол в то время не был беспризорником в прямом смысле слова, не жил на улице – оба брата, и он, и Харди, формально проживали под одной крышей с матерью, в старом доме на две семьи. Но та к тому моменту окончательно ушла в свой параллельный мир, всё чаще и чаще стала заваливать себя горами дешёвых бульварных романов да пожелтевшими газетами, или прожигала и без того воспалённые глаза у телевизора, накручивая немалые по тем временам суммы бесконечными звонками на горячую линию викторин, чтобы торжествующе сообщить ответ на идиотский вопрос и выиграть обещанный миллиард долларов.
В это тяжёлое время мальчишки обслуживали себя сами, как могли, на ощупь, методом проб и ошибок – готовили из того, что находили в пустеющем холодильнике, штопали одежду неумелыми пальцами, экономили на всём.
И вот на жалкие вырученные копейки, Пол забежал в ту самую прачечную, волоча за собой тяжёлый мешок с завонявшейся грудой белья – накопившейся за недели безалаберности и откладывания на потом. Энни, заметив его беспомощные попытки справиться с механизмом старой стиральной машины, предложила ему помощь. И в процессе, стоя рядом у гудящей машины, они заболтались. Затем заболтались, пока бельё стиралось в четыре долгих захода. Потом заболтались ещё, пока он ждал терпеливо конца её рабочего дня, сидя на жёсткой лавке у окна, перед тем успев утащить всё чистое и свежепахнущее домой и вернуться обратно. Затем они заболтались, пока он провожал её домой долгим, извилистым маршрутом – петляя кругами по знакомым улицам, сворачивая «случайно» не в тот переулок, останавливаясь у витрин, поворачивая обратно с деланным удивлением и снова сворачивая не туда.
И так они заболтались по пути к своей будущей совместной квартире, где им было предназначено болтать ещё целую жизнь.
Они прожили вместе не слишком долго, всего пару лет – мгновение по меркам вечности, – но всегда, каждый день этих лет, в полнейшей гармонии, в том редком, почти мистическом взаимопонимании, которое дано не каждой паре. Даже Харди, сдержанный и не склонный к сентиментальности, признавался мне однажды поздним вечером, после рюмки виски, что искренне завидовал их безмятежному, светлому счастью. Но счастье, как известно, требует жертв. И иногда эти жертвы непомерно велики, чудовищны.
Мне неизвестно – как, впрочем, и никому другому, кроме самого Пола, – что же на самом деле случилось в тот проклятый день между ними. Что именно стало тем роковым, необратимым поворотом, который в одно мгновение безжалостно отнял две жизни – одну навсегда, другую обрёк на вечные муки совести.
Весь тот день, по обрывкам свидетельских показаний, у них проходил в нарастающем напряжении, в какой-то тяжёлой, гнетущей атмосфере – по неясным для посторонних причинам, которые не могли объяснить даже себе. Струна между ними натягивалась постепенно, миллиметр за миллиметром, с утра до вечера, чтобы к ночи наконец лопнуть с оглушительным треском – разразиться долгой, громкой, болезненной для обоих ссорой, перейти в горькие слёзы, в краткое, натянутое примирение через силу, и снова взорваться громом острых, как отравленные стрелы, слов, что вонзались прямо в самое сердце, разрывая его на части.