Дана Кениг – Зов пустоты (страница 15)

– Я её потеряла, – выдыхаю я, и голос мой звучит странно – облегчённо и виновато одновременно. – Можно мне посмотреть поближе?

– Зачем спрашиваешь? Ты же мама, – отзывается серебрянный, совершенно деловой голосок.

Пол чуть двигается к стене, освобождая пространство, и передо мной открывается полноценный вид на её маленький творческий уголок. На листе бумаги, по-детски щедро напитанном водой и оттого слегка вздувшемся, – четыре фигуры, четыре пятна разных цветов. В них, несмотря на примитивность исполнения, безошибочно угадываются силуэты людей. Позади них, на заднем плане – дом, нарисованный густой чёрной краской.

– Жёлтый человечек – это ты, – торжественно сообщает дочь, тыча испачканным в краске пальцем в яркое жёлтое пятно и невольно немного его размазывая.

– А почему жёлтый? – спрашиваю я тихо, присаживаясь на корточки рядом, чтобы быть на одном уровне с ней.

– Потому что ты солнце, – объясняет она с той детской серьёзностью, что не терпит возражений. – Голубой – это папа, потому что он небо. Вы с ним не можете существовать друг без друга, – невозмутимо поясняет Лилу, и во мне внезапно зарождается и крепнет пронзительное понимание того, что мой ребёнок – уже давно не тот беспомощный младенец, лишённый критического мышления, которому нужно терпеливо объяснять устройство мира и по крупицам учить жизни. Она всё понимает сама. Всё видит, всё чувствует своим детским, но удивительно чутким сердцем. И от этого внезапного осознания внутри меня одновременно борются два чувства – спокойствие и щемящая грусть, горькая грусть от того, что когда-нибудь, неизбежно я её потеряю.

– А эти двое? – киваю я на оставшиеся фигуры.

– Я зелёная, как трава, – отвечает Лилу, продолжая водить кисточкой по бумаге. – Потому что расту от солнца и неба. А синий – Полли. – Она на мгновение останавливается в своей работе и переводит ясный, открытый взгляд на Пола, изучая его лицо. Тот отвечает ей короткой, сдержанной, но искренней улыбкой – и в глазах его я вдруг различаю что-то первобытное, чистое, незамутнённое – почти отцовскую нежность. – Я пока не придумала, почему он синий. Просто я таким его чувствую.

Несколько секунд подумав, серьёзно наморщив лоб, она добавляет:

– Возможно, он тучка.

– А дом почему чёрный?

– Просто белой краски на белой бумаге не видно, – невозмутимо, с детской логикой отвечает она, продолжая дополнять свой рисунок всё новыми мелкими деталями: серая клякса внизу – вероятно, Оскар; синий прямоугольник в руках у папы – портфель или рабочая папка; у меня – кривой, но яркий цветок; а у Пола… красное пятно. Алое, как кровь.

Я медленно опускаюсь на край его кровати, продолжая молча наблюдать за этой неожиданной, трогательной домашней идиллией, за этой картиной, которую я никак не ожидала увидеть. Плечи Пола расслаблены – впервые за всё время расслаблены по-настоящему, словно он наконец сбросил с них невидимые кирпичи. От него больше не исходит той леденящей отчуждённости, того непроницаемого холода, что окружал его прежде, как защитная аура. Он словно подаёт мне знак, робкий, но различимый – он готов к разговору. Готов впустить кого-то внутрь своей крепости.

Глава 7

Весь вчерашний день мобила сотрясалась без умолку, дергалась от сотен незнакомых номеров, будто бешеная муха под стаканом. Телефон я ещё там, на пустыре у газели, поставил на беззвучный, чтоб затаиться, уйти в глухую оборону. Тупая бошка моя, забитая страхом и усталостью, не додумалась вырубить его совсем. Да он к ночи и сам сдох – батарея села в ноль. От Луиса звонка не было, я проверял каждый номер, прокручивал список как молитву, но вероятнее всего и он сейчас где-то прижался, залёг на дно. Потому что мы оба в одной петле, оба по уши в дерьме, тоже держит теперь ответ.

Поставщик – Рэнни, мой кореш с зоны. Сначала мы были сокамерниками, когда нас распределяли по этапам – там и сплотились, там и притёрлись друг к другу, как куски железа после сварки. Потом, конечно, нас раскидали по разным норам – двухместки, стеклянные глаза конвоя, вечная сырость под нарами. Связь держали только на выгуле – короткие встречи, быстрые разговоры сквозь зубы, пока вертухаи не видят. Много делишек там провернули вместе, и даже на волю успевали дотянуться – нити тянутся везде, если знать, за какие дёргать. Рэнни мотает до сих пор, ему до откидки ещё восемь долгих лет гнить в этой бетонной могиле, но он особо не жалуется – не тот человек. Авторитет он себе наработал быстро, потому что шустрый, с головой, с хваткой, и меня за собой подтянул, приучил думать, крутиться. Я там тоже не бедствовал, не опускался. Но раз мы товарищи за колючкой – товарищами остаёмся и за её пределами, это закон. Нерушимый. Я участвовал в этих делишках на удалёнке, с безопасного расстояния – основную гадливую, грязную работу выполняли городские, местные отморозки. Теперь я и сам – городской. Кинуть нельзя, да и не хочется, если честно, подставлять друга, человека, который прикрывал спину, когда было совсем хреново.

Так я думал до той ночи.

Проклинаю тот день, когда стоял перед Рэнни на выходе, и сказал ему, глядя в глаза: «Не парься. Не подведу». Какой же я был наивный мудак. Мало того, что подвёл – я как псина зашуганная сбежал оттуда, бросил тело старого друга остывать на безжизненном пустыре, в луже собственной крови. Смылся, поджав хвост.

За свои решения я всегда готов был ответить – всегда, это во мне клеймом раскалённым выбито, это въелось в кожу, в кости. Я всегда держал слово, всегда отвечал за свои поступки. Но отвечать за решения других, расхлёбывать чужое дерьмо, тянуть на себе чужую вину – это доля мусора без стержня, без личности. Это удел шавки на цепи, которую только помани жирной косточкой – и она рванёт, забыв про всё, виляя куцым хвостом.

Луис – единственный, через кого я держал хоть какую-то связь с Рэнни после отсидки. Но он, если смотреть правде в глаза, лишь марионетка, безмозглая послушная кукла на верёвочках – выполняет грязные и тупые поручения, на которые много мозгов не надо. Который таскает пакеты туда-сюда и не задаёт лишних вопросов. Удобная фигура. Расходный материал. Однако жаль пацана всё равно – искренне жаль. Не по своей вине он в это кровавое дерьмо влип по самую макушку. Но и главное, не по моей.

Мой единственный выход сейчас, единственная тропа из этого капкана – найти краешек той самой ниточки, ухватиться за неё мёртвой хваткой, впиться в неё зубами и пробраться по ней напрямую, в обход всех посредников, на личный разговор с Рэнни. Только с ним объяснившись напрямую, один на один, глаза в глаза, без свидетелей и без шестёрок, велик шанс выпутаться из этой смертельной западни, замять конфликт, договориться по-человечески, найти какое-то решение. Рэнни меня знает, он помнит, кем я был там, за колючкой.

И действовать надо быстро, стремительно, не откладывая ни на день, пока эта проклятая ниточка не привела ко мне.

Единственное, о чём я неустанно думаю, что грызёт меня изнутри, как крыса, и день и ночь – чтобы не прознали моё текущее местоположение, чтоб не вышли на этот адрес. Если знают, где живёт брат, где его дом – точно явятся, без вариантов. Придут ночью или средь бела дня – без разницы. Это всё, чего я сейчас по-настоящему боюсь, единственное, что заставляет моё сердце сжиматься, что не даёт мне спать ночами, заставляет вздрагивать от каждого шороха за окном, от каждого скрипа половиц.

Страх за свою жизнь, за боль, за неизбежное насилие, за кровь, за сломанные кости, за предательства и подставы – всё это я уже давно выкорчевал в себе с корнем, как ядовитый сорняк, высасывающий всё живое из истощённой почвы. Вырвал, выжег раскалённым железом, вытравил кислотой. На зоне научили этому быстро и жестоко – или ты убиваешь в себе этот жалкий страх за собственную шкуру, или он медленно убивает тебя изнутри, превращает в дрожащую тряпку, в никчёмное существо. Там нельзя бояться за себя, нельзя показывать слабость – иначе сожрут живьём, как стая голодных псов рвёт раненую дичь.

Но я боюсь. Боюсь по-настоящему, до холодного пота на спине, до дрожи в руках. Боюсь только одного, единственного – что это дерьмо, что я за собой тащу на грязных подошвах, коснётся Виолы и маленькой Лилу. Что они окажутся рядом, в зоне поражения, когда они придут требовать ответа. В их сторону даже ветру не дам подуть, даже тень моей грязной жизни не должна перекрыть им солнце.

Да, я не прилежный родственник, не образцовый член семьи, не пример для подражания. И уж точно не идеальный представитель человечества – скорее отброс, грязь, что скребут с самого дна. Моя жизнь – сплошная цепь ошибок, косяков, преступлений, за которые я давно должен был ответить перед законом и перед совестью. Я не заслуживаю их тепла, их улыбок, их крыши над головой. Я знаю это. Я не питаю иллюзий насчёт себя.

Но я прошу всех богов, какие только существуют на этом свете – пусть я не верю в вас, пусть никогда не верил, пусть даже имён ваших толком не знаю, пусть я грешу каждый божий день без раскаяния и плюю на все ваши заповеди, на все правила приличия и мораль, на вашу праведность и справедливость, которой в этом мире всё равно нет.

Но сейчас я склоняю перед вами колени в отчаянной молитве: защитите Виолу. Сохраните её. Не дайте моему дерьму, моей грязи, моим ошибкам захлестнуть её жизнь, залить её мир чёрной волной. Пусть она останется в стороне от моей войны.