Дана Алексеева – Сломанные (страница 5)
– Бариста?
– Угу. Любишь кофе?
– Он мой лучший друг, – растягиваю губы.
Алиса улыбается в ответ.
– Приходи. Соседу полагается скидочка.
– Принято.
Обернувшись на посторонний звук из квартиры, она отступает к двери, как испуганный зверёк, и поспешно прощается:
– Я пойду. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – провожаю её взглядом.
Я ещё немного стою в одиночестве, перебирая ощущения, вызванные новым знакомством. И неожиданно для самого себя прихожу к мысли, что с нетерпением хочу попробовать кофе, который готовят в « Чашке» на проспекте.
Глава 6
Я стою у плиты, неторопливо помешивая соус для пасты. Вместо музыки в квартире звучат трели канарейки Искорки. Её клетка стоит на подоконнике, и лучи осеннего солнца ласкают её золотистые перышки. На мгновенье я забываюсь, с улыбкой наблюдая, как любимая пташка весело перепрыгивает с жердочки на жердочку. Но это спокойствие длится недолго.
Мы одновременно замираем, когда входная дверь хлопает и по стенам проносится едва заметная вибрация. Искорка умолкает, нахохливается и забивается в угол, сложив крылышки, чтобы казаться меньше. Она чувствует – пришёл Глеб. После того случая, когда он швырнул книгу в клетку за раздражающее чириканье, она реагирует на него с опаской. И я, как никто понимаю её. Это состояние похоже на рефлекс, который ты не в силах контролировать. Напряжением сковывает каждую мышцу, дыхание перехватывает, ты улавливаешь любой шорох, не знаешь, чего ожидать в следующую секунду и не имея на то веских причин, готовишься всё равно к худшему.
Хоровод мыслей, который кружил в голове минуту назад, обрывается и сужается до одной – в каком настроении Глеб? Утром он ушел на работу раньше, чем я проснулась. Тяжелые, но спокойные шаги в прихожей не предвещают ничего плохого, но внутренности всё равно завязываются в тугой узел.
Заметив его тёмную фигуру в дверном проёме, я поворачиваю голову, чтобы выдать нейтральное «привет». Но слова застывают на языке, когда я вижу в мужской руке букет. Темно-алые розы. Такого насыщенного, глубокого оттенка, цвета запекшейся крови. Во рту автоматически появляется металлический привкус, словно я заглотнула что–то ядовитое. Ненавижу эти цветы. Алы розы стали для меня своеобразным триггером. Глеб дарит их каждый раз, после того, как причинит боль. И чем серьёзнее проступок, тем пышнее букет. Как будто красивые, но бездушные бутоны способны что–то исправить. С таким же успехом можно накрыть цветами осколки разбитой вазы в надежде, что они соберутся обратно во что–то целостное. Несусветный бред. Но Глеб продолжает дарить розы, порождая во мне незаслуженное отвращение к ним.
Сглотнув, я накрываю крышкой сковороду и выключаю конфорку. Слабый тремор бежит по мышцам.
– Лисичка… – ласковый голос, пропитанный сожалением, касается ушей.
Глеб приближается, и знакомый холодок проскальзывает по спине.
Он выглядит уставшим – тени под глазами, волосы всклокочены, на лице легкая щетина. В черной водолазке, обтягивающей мощный торс, он кажется ещё массивнее. Рукава закатаны, обнажая переплетения татуировок, которые он лично себе набивал.
– Прости, вчера я был слишком груб.
Он обнимает меня, его тяжелый удушливый запах забивает легкие, словно свинцом. Наши взгляды встречаются. Его глаза – полные раскаяния, а в моих – попытка понять, где заканчивается спектакль и начинается искренность. В горле встаёт ком. Но это не от умиления, а от острой обиды, которую приходится снова глотать как горькое лекарство.
Каждый раз одно и то же. Он причиняет боль, а потом заглаживает вину. И я прощаю, потому что не могу иначе. Но с каждым новым инцидентом делать это становится всё сложнее. Если цель Глеба исчерпать весь лимит – то он движется в правильном направлении.
– Детка, я сорвался. И очень сильно сожалею, – тихо хрипит он, проводя костяшками пальцев по моей щеке.
Его нежное прикосновение обжигает.
Опыт подсказывает: Глеб будет извиняться, пока я оттаю. Он всегда добивался своего.
– Я купил новый телефон. Лучше старого. Не дуйся, умоляю.
Я замечаю коробочку в его руке, но лицо остаётся каменным. Внутри всё сжимается от досады – опять эта игра в «купим новую вещь, и всё исправится». Кстати, именно по такой схеме появилась Искорка. Глеб подарил мне её после того, как в приступе ярости, не рассчитав силы, отшвырнул меня, и я сильно ударилась об угол шкафа. Шрам на виске тому доказательство.
– Решила наказать меня молчанием? – меняет интонацию Глеб, добавляя стали. – Не будь такой жестокой, Алиса. Ты же знаешь, что я люблю тебя…
Он пытается вызвать во мне чувство жалости. Чувство вины. Пожалуй, в этом он совершенен. Не знаю, почему он работает тату–мастером, когда у него явный талант манипулятора.
– Хочешь, чтобы я встал колени? – с нажимом выталкивает. – Хорошо…
Стиснув челюсть, он опускается на пол.
Беспроигрышный ход. Рабочий.
– Довольна? Мне стыдно за своё дерьмовое поведение. Я с ума схожу, когда мы ссоримся. Когда ты обижаешься на меня. Я проклинаю свой взрывной характер, но Лиса… Я не могу спокойно сидеть , когда ты пропадаешь не известно где. Не отвечаешь часами на мои звонки. Я переживаю за тебя, места себе не нахожу. Естественно, я злюсь, мне сложно сдержать эмоции, я не робот Алиса, я живой человек…
Оборвав речь на высокой ноте, он прижимается к моим оголенным ногам. Его руки – неуютные тиски, а дыхание – обжигающе горячее.
– Прости меня, малышка. Я не знаю, что ещё сказать в своё оправдание. Я сам себя ненавижу, понимаешь? Может на хрен сигануть с балкона, чтобы тебя больше не мучить?
– Глеб… – пугаюсь я.
– Разобьюсь всмятку тебе на радость.
– Не говори так, – голос дрожит против воли.
– А как иначе, Лиса? Ты не хочешь меня прощать. Если ты уйдёшь от меня я оборву эту гребанную жизнь, клянусь. Мне она не сдалась без тебя. Ты мой главный смысл существования на этой чёртовой земле.
В его надрывном голосе слышны слёзы. И неотвратимая решимость, от которой стынет кровь. Нет не капли сомнения – он способен на всё. От этой мысли становится так больно, словно кто–то сжимает сердце в кулаке.
– Глеб, пожалуйста, встань, – умоляю его, чувствуя слабость в ногах.
– Только после того, как моя девочка простит меня, и скажет что любит, несмотря ни на что.
Он смотрит на меня снизу вверх, ожидая вердикта. Его глаза – два темных озёра в которых тонет моя воля. Безвыходность положения заставляет чувствовать себя крайне уязвимой. Мой ответ определит, что будет в следующую секунду. Либо мы помиримся, либо он пойдёт на балкон, где истерика продолжится, перерастёт в нечто большее, во что–то, о чём страшно подумать.
– Я люблю тебя, –выдавливаю с усилием, и эти слова буквально разъедают рот.
– Не надо жалеть меня, Лиса, – мрачнеет Глеб. – Скажи, как есть.
– Я обижена и зла, Глеб, – голос срывается, выдавая те эмоции, что клокочут в душе.
– Конечно, я понимаю… Обещаю, что такого больше не повторится. Не будет поводов – не будет ссор.
– В последняя время для тебя любой мой поступок – то повод. Ты стал агрессивным, грубым, жестоким. Вечно недоволен, а я вечно виновата, выпаливаю я, и на мгновенье чувствую облегчение, будто выпустила пар из перегретого котла.
– Всё изменится, Лиса. Я тебе обещаю, – он целует мои руки. – Я буду нежным и внимательным. Поверь мне. Дай мне шанс…
Который уже по счёту? Не сосчитать. Я только и делаю, что даю шанс, но вера в лучшее неумолимо угасает, как фитиль сгорающей свечи.
Уставший взгляд падает на клетку. Искорка по-прежнему сидит нахохлившись и настороженно смотрит на Глеба глазам–бусинками. Словно не верит ни единому его слову, помнит все прошлые сцены, все невыполненные обещания.
– Я так сильно люблю тебя…– вторит Глеб, и я в его голосе снова появляются пронзительные нотки. – Это чувство сводит меня с ума. Ты – моя слабость, Лиса. Ни на кого другого я так не реагирую. Что ты делаешь со мной?
– Что?
Его вопрос сбивает с толку.
– Я не знаю, детка… Я до смерти боюсь тебя потерять. Поэтому хочу знать, где ты, с кем ты и иметь возможность услышать твой голос в любое время дня и ночи. Это было жестоко – игнорировать мои звонки… Я весь извёлся.
В его словах есть крупица правды, и она как отрава медленно проникает в сознание. Я опускаю глаза и киваю, чувствуя, как сдаю позиции.
– Ты прав. Я должна была тебе ответить и предупредить, что задержусь. Тогда всё было бы иначе. Извини. Впредь я буду предупреждать.
– Конечно, малышка. Это же было так просто. Я рад, что ты осознала свою вину, – в глазах Глеба вспыхивает победа.
Он встаёт с колен, и целует меня в губы. Я отвечаю, но внутри остаётся неприятный осадок. Поцелуй кажется колючим, несмотря на нежность.
– Ты у меня такая красивая, – очерчивает взглядом моё лицо Глеб. Его пальцы поглаживают шею, а я вспоминаю, как они душили меня. – Никому тебя не отдам. Мы плывём в одной лодке, Лиса. Ты и я – навсегда, чтобы ни случилось. Даже если лодка начнёт тонуть, мы пойдём ко дну, держась за руки.
Он произносит это как клятву, суть которой ввергает меня в тихий ужас, и ждёт подтверждения с моей стороны.
Я киваю, проигнорировав тяжесть в груди, что с каждым днём становится всё невыносимее.