Дамир Янсуфин – Торнтон-Хаус (страница 2)

Это слово «в ожидании» повисает в воздухе, тяжелое и многозначное.

Сьюзан: В ожидании чего?

Марта: (игнорируя прямой вопрос, открывает большую потёртую книгу регистраций) Вам приготовлены апартаменты. Лучшие. «Охотничьи покои» на втором этаже. Они всегда оставались для семьи. Позвольте, я провожу вас. (Она достаёт из-под стойки не электрический фонарик, а настоящий, старомодный латунный ключ на тяжёлой бляхе с гравировкой «TH»). Мистер Гроув позаботится о вашем багаже.

Как по волшебству, из-за угла лестницы появляется высокий, сухопарый мужчина лет восьмидесяти, в потрёпанном, но чистском костюме-тройке. Он молча кивает Сьюзан.

Сьюзан: (очутившись в ловушке странного, разворачивающегося по собственному сценарию ритуала) Спасибо, но я... я только хотела осмотреть...

Марта: (перебивая мягко, но непререкаемо) Все успеется. Дорога была долгой. Вам нужно отдохнуть. Потом... вы увидите всё, что пожелаете.

Марта выходит из-за стойки и направляется к лестнице, явно ожидая, что Сьюзан последует за ней. В её движениях — достоинство старой гвардии, не допускающей мысли о неподчинении.

СЛОЖНЫЙ ПЛАН: Лицо Сьюзан. В её глазах смесь изумления, нарастающего любопытства и первой, едва уловимой тени беспокойства. Она приехала в заброшенный отель, а попала в чужую, до мелочей продуманную пьесу, где для неё уже давно приготовили роль.

ЗАКАТНЫЙ КАДР: Сьюзан поднимается по широкой лестнице вслед за непреклонной спиной Марты. Их шаги гулко отдаются в пустом холле. Камера остаётся внизу, глядя на них снизу вверх, пока они не скрываются на тёмном втором этаже. Тиканье часов звучит теперь громче.

Кадр 11: «Охотничьи покои».

Комната огромная, мрачная и величественная. Высокий потолок с лепниной, по стенам — тёмные деревянные панели и обшивка до половины стены. На одной стене — гигантский камин из грубого камня, над ним на кованых крюках висят настоящие, старинные охотничьи трофеи: голова оленя с ветвистыми рогами и чучело кабана, чьё каменное клыкастое выражение кажется зловещим в полумраке. Мебель — массивная, дубовая, покрытая тяжёлыми, выцветшими от времени тканями. Окна выходят на задний фасад отеля — на бескрайний, уходящий к гористому хребту лес. Марта открывает тяжёлую портьеру, и в комнату врывается косой луч заходящего солнца, в котором пляшут пылинки.

Марта: Котёл работает. Горячая вода будет к вечеру. Если что-то понадобится — в углу шнур для звонка горничной. (Она указывает на плетёный шнур с кисточкой у кровати). Ужин в столовой в восемь.

Она кланяется, точнее, делает лёгкий, почти незаметный кивок головой, и бесшумно выходит, закрыв за собой дверь с мягким, но глухим щелчком.

Сьюзан остаётся одна. Она подходит к окну, смотрит на лес, который уже начинает погружаться в вечерние тени. Воздух в комнате холодный, несмотря на едва слышное шипение радиатора. Она достаёт телефон. На экране — одна деления, иногда «нет сети». Она пытается открыть браузер, чтобы проверить почту или отправить сообщение друзьям. Страница с названием отеля начинает грузиться с чудовищной медленностью, картинки не загружаются, зелёная полоска прогресса почти не движется. Через минуту она просто зависает. Сьюзан с раздражением и лёгкой тревогой кладёт телефон на массивный комод. Она чувствует себя отрезанной от мира — по-настоящему, физически. Здесь не просто плохой сигнал, здесь — другое время.

Она осматривается. Всё дышит стариной: тяжёлые шторы, ковёр с причудливым викторианским узором, вытертым до дыр в некоторых местах, настольная лампа с абажуром из зелёного стекла. Даже розетки — старые, круглые, с двумя отверстиями. Это не стилизация — это законсервированная реальность. Она подходит к телефону на тумбочке — это старый дисковый аппарат, чёрный, покрытый пылью. Она поднимает трубку — там тишина, мёртвая тишина, даже шума нет. Линия, похоже, давно отключена.

Кадр 12: Ужин в почти пустой столовой.

Столовая поражает своими размерами. Длинный дубовый стол, способный усадить двадцать человек, накрыт лишь на одном конце. Сьюзан сидит одна под огромной хрустальной люстрой, в которой горят лишь половина лампочек, создавая пулы света и глубокие тени. Марта подаёт ужин — простой, но качественный: суп-пюре, ростбиф с картофельным пюре, тушёные овощи. Всё словно из другой эпохи.

Сьюзан: (после долгой паузы) Марта... Он всегда был таким... пустым?

Марта: (стоит чуть поодаль, как старомодная экономка) Нет, мисс. В двадцатые, тридцатые, даже сороковые годы сюда приезжало всё лучшее общество из Питтсбурга и даже из Филадельфии. На охотничий сезон. На рождественские балы. Это было место, где можно было уединиться, но с комфортом. Зимой горели все камины, музыка играла, шампанское лилось рекой.

Она говорит это без ностальгической улыбки, просто констатируя факты, как будто зачитывает из гостевой книги.

Сьюзан: А что случилось потом?

Марта: (слегка поправляет салфетку на своём подносе) Мир изменился, мисс Торнтон. Люди стали летать на самолётах в более тёплые и модные места. Молодёжи наша тишина и олени на стенах стали казаться... скучными. Дорогу так и не сделали хорошей. Стали говорить, что это место... отстало от времени.

Она делает небольшую паузу, её взгляд становится отстранённым.

Марта: А потом... просто перестали приезжать. Изредка забредали случайные путники, потерявшиеся, или любители «заброшек». Но мистер Арчибальд не любил таких. Он говорил: «Либо настоящие гости, либо никто».

Сьюзан: (глядя на пустые стулья, выстроившиеся в ряд в темноте) И сейчас... клиентов совсем нет?

Марта: (её голос звучит особенно чётко в тишине зала) Последний платный гость был здесь три года назад. Молодой человек, фотограф. Он хотел снять «ауру упадка». Прожил две ночи. На третье утро уехал, не попрощавшись. С тех пор — только мы. Да вы.

Она произносит это так, как будто Сьюзан — не владелец, а именно тот самый долгожданный, последний настоящий гость.

СЛОЖНЫЙ ПЛАН: Лицо Сьюзан при свете люстры. Она понимает, что купила не просто недвижимость. Она унаследовала целый мир, застывший в amber, целую историю, которую теперь вынуждена нести на своих плечах. Тишина вокруг становится не просто отсутствием звука, а чем-то плотным, живым, слушающим.

Звук: Гулко тикают часы из холла. Где-то в глубине здания скрипит половица — возможно, от шагов мистера Гроува. Или нет.

Кадр 13: Ванная комната.

Ванная поражает размерами и готическим размахом. В центре — огромная, ногастая ванна на лапах-когтях, выкрашенная в потрескавшуюся белую эмаль. Сьюзан включает кран — с гулом и лязгом из труб хлещет сначала ржавая, а затем чистая, обжигающе горячая вода. Она наполняет ванну, добавляя найденный на полке пузырёк с высохшей, но всё ещё пахнущей лавандой солью. Пар запотевает огромное зеркало в резной раме. Всё здесь — от смесителей в виде голов львов до кафеля с винтажным цветочным узором — кричит о другом столетии. Приняв ванну, Сьюзан, закутавшись в огромный, грубоватый, но мягкий хлопковый халат, чувствует неожиданное умиротворение. Давление Нью-Йорка, совещаний, светских обязательств — всё это осталось за сотни миль.

Кадр 14: Борьба со связью.

Она садится на край огромной кровати, снова берёт в руки телефон. В углу комнаты, у окна, после нескольких безуспешных попыток, ей удаётся поймать один шаткий делений. Этого хватает, чтобы мессенджер наконец-то отправил вертящийся значок отправки. Она пишет подруге: «Добралась. Место… сюрреалистичное. Как съёмки исторического фильма, но без актёров. Нет связи. Это сообщение может дойти через час. Всё в порядке. Не скучай». Значок крутится, крутится и наконец превращается в галочку «доставлено». Спустя сорок минут. Она чувствует странную смесь облегчения и ещё большей изоляции: мир знает, где она, но помочь, если что-то случится, не сможет никто. Она ставит телефон на зарядку, подключив его к адаптеру, воткнутому в ту самую старую розетку.

Кадр 15: Ночь. Размышления.

Сьюзан гасит свет — настольную лампу с зелёным абажуром, — оставляя гореть лишь ночник у кровати в виде крошечного фонаря. Комната погружается в глубокий, подвижный мрак. Тени от рогов оленя на стене вытягиваются в причудливые, угрожающие очертания. Она лежит, глядя в потолок, прислушиваясь к звукам дома.

Скрип. Шорох. Глухой удар где-то вдалеке.

Но это не пугает её. Напротив, это звуки жизни. Дом дышит. Остывают трубы, дребезжат старые стекла от ночного ветра, кто-то (мистер Гроув? Марта?) неторопливо перемещается на первом этаже.

Голос Сьюзан (внутренний монолог, тихий, задумчивый):

«Он… красивый. По-своему. Могучий. Как старый, раненый лев. Не похоже, чтобы тут что-то разваливалось от безнадёги… Скорее, просто уснуло. Крыша течёт — да. Проводка, наверное, кошмар. Отопление — дровяной котёл в подвале, как в Средневековье. Сантехника… Боже, даже думать страшно. А этот вестибюль… его нужно отреставрировать, а не менять. И мебель… часть — просто антиквариат».

Она переворачивается на бок, смотрит на световое пятно от луны на потёртом ковре.

Голос Сьюзан (продолжение):

«Но вложения… Миллионы. Десятки миллионов. На что? Чтобы открыть „исторический бутик-отель“ в ста милях от цивилизации? Кто поедет? Инстаграмные блогеры за бесплатный завтрак? Они сюда и доехать-то не смогут. Охотники? Их сейчас мало. Романтики, ищущие уединения? Есть спа на Бали получше».