Дамир Янсуфин – Ганс безумец на крыше Потсдама (страница 5)
Ганс стоял, пошатываясь. Грязные бинты, которыми тюремный лекарь кое-как перемотал его раны, проступали сквозь прорехи в лохмотьях. Один глаз заплыл так, что почти не открывался, губа была рассечена, а на скуле красовался огромный кровоподтёк цвета переспелой сливы. Но второй глаз — открытый, ясный, странно спокойный — смотрел прямо перед собой. На короля.
Фридрих разглядывал его с выражением, которое трудно было истолковать однозначно. В нём смешивались брезгливость, любопытство и что-то ещё — быть может, тень разочарования. Он ожидал увидеть что-то более... впечатляющее. А увидел просто избитого бродягу.
— Так, значит, это и есть тот самый безумец, — произнёс король, и голос его прозвучал скучающе, почти лениво. Он откинулся в кресле, поигрывая тростью. — Должен признаться, Гляйхен, ваше описание было несколько более... лестным. Выглядит он не как безумец, а как жертва уличной драки из-за кошелька.
Придворные захихикали, но король поднял руку, и смех мгновенно стих.
— Говорят, ты насмешил вчера всю рыночную площадь, — продолжил Фридрих, прищуриваясь. Его борзые подняли головы и смотрели на Ганса с тем же выражением, что и хозяин: оценивающе, холодно, чуть насмешливо. — Ты будешь сейчас нас смешить? Давай, начинай. Покажи, на что способен. Позабавь нас. Мы здесь, знаешь ли, умираем со скуки.
Ганс молчал.
— Ну же, — король чуть усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любой угрозы. — Расскажи нам что-нибудь о рыбе. Или о булочниках. Или... — он выдержал паузу, — ...о королях.
По залу прокатился нервный смешок, но тут же осёкся. Все ждали. Ганс стоял неподвижно, опустив голову. Его дыхание было тяжёлым, свистящим — видимо, сломанные рёбра давали о себе знать.
— Ну? — поторопил король, начиная терять терпение. — Язык проглотил? Вчера, говорят, ты был куда разговорчивее. Даже чересчур.
Тишина в зале сгустилась до звона. Кто-то из фрейлин нервно хихикнул. Советник Гляйхен, стоявший у трона, замер, и его серые глаза неотрывно следили за Гансом.
И вдруг безумец поднял голову.
— Почему, — произнёс он тихо, но отчётливо, — мы ничего не производим?
Смех оборвался мгновенно, как отрезанный ножом. Будто кто-то вылил ушат ледяной воды на разгорячённую толпу. Маркиз, поправлявший парик, застыл с поднятой рукой. Фрейлина, хихикавшая в платок, подавилась собственным смехом.
Фридрих, уже готовившийся к очередной порции шутовства, замер. Его усмешка сползла с лица, сменившись выражением, какого двор не видел на королевском лице уже много лет: неподдельным удивлением. Он даже чуть подался вперёд в своём кресле.
— Что ты сказал? — переспросил он, и в его голосе не было ни гнева, ни насмешки. Только странное, напряжённое любопытство.
Ганс сделал шаг вперёд. Цепь звякнула. Стражники напряглись, но король едва заметным жестом остановил их.
— Я спросил, Ваше Величество, — голос Ганса звучал хрипло, но твёрдо, — почему мы ничего не производим?
Он обвёл взглядом зал — всех этих напудренных господ, всех этих дам в шёлках, — и в его единственном открытом глазу горел огонь, которого не было даже на крыше.
— Вы превратили Пруссию в большой военный лагерь, — продолжил он, и каждое его слово падало в мёртвую тишину, как камень в воду. — Марши, парады, мундиры, штыки... Но этот лагерь ничего не производит. Кроме дырок в мундирах. Дырок, которые нужно зашивать. Солдат, которых нужно кормить. Пушек, которые нужно покупать.
Он снова шагнул вперёд. Теперь он стоял в десяти шагах от трона — и ни один человек в зале не мог отвести от него взгляда.
— Сила государства не в штыках. Она в мануфактурах. В заводах. В ремёслах. Мы покупаем сукно в Англии, кружева во Франции, инструменты в Голландии. Мы даже пуговицы для солдатских мундиров заказываем у саксонцев! Саксонцев, Ваше Величество! Ваших врагов! С которыми вы воюете!
Фридрих не шевелился. Его лицо было непроницаемо, как мраморная маска, но пальцы, сжимавшие трость, побелели.
— Без своих заводов, — Ганс почти шептал, но шёпот его разносился по всему залу, — без своих мануфактур, без своих ткачей, кузнецов и мастеров... вы не король великой державы. Вы просто богатый наёмник. Который покупает всё — от пуговиц до пушек — у своих врагов. И пока ваши солдаты маршируют, враги богатеют на ваших же заказах. А потом продают оружие тем, кто будет стрелять в ваших солдат.
Он замолчал. В зале повисла такая тишина, что слышно было, как потрескивают свечи в люстрах.
Толстый барон побагровел. Маркиз судорожно сглотнул. Фрейлина, та самая, что смеялась над синяками Ганса, сидела белая, как её пудра, и прижимала руку к груди.
Все взгляды обратились к королю.
Фридрих сидел неподвижно. Потом медленно, очень медленно, он поднялся с кресла. Борзые встрепенулись, но он не обратил на них внимания. Он сделал шаг к Гансу. Потом ещё один. Он подошёл так близко, что мог бы коснуться его тростью, но не сделал этого. Он просто стоял и смотрел — в упор, в глаза — на этого избитого, окровавленного человека в лохмотьях.
— Ты, — произнёс король тихо, и голос его был странным, лишённым привычной резкости, — только что сказал то, что я думаю каждую ночь уже десять лет.
Свита ахнула. Где-то в задних рядах кто-то выронил веер. Советник Гляйхен, всё это время стоявший неподвижно, позволил себе едва заметно улыбнуться — одними уголками губ.
А Ганс Безумец, избитый и закованный в цепи, стоял перед королём Пруссии и молчал. Потому что слов больше не требовалось. Всё уже было сказано.
Сцена девятая: Манифест безумца
— А знаете, почему вы не слышали этого раньше, Ваше Величество? — Ганс обвел взглядом придворных, и каждый, на ком останавливался его взгляд, невольно отступал на шаг. — Потому что ваша свита вас боится. Все эти напудренные павлины, эти маркизы с пустыми головами, эти бароны с жирными кошельками — они говорят вам только то, что вы хотите услышать. Лесть, сплетни, скабрезные анекдоты... Они боятся вам дерзить. Боятся говорить правду. Боятся, что король нахмурится — и они лишатся своих тёплых местечек, своих пенсионов, своих приглашений на ужин!
Он ткнул пальцем — насколько позволяли кандалы — в сторону толстого барона, который ещё недавно смеялся над его синяками.
— Вот вы, сударь! — голос Ганса звенел. — Когда вы в последний раз говорили королю что-то, что могло бы ему не понравиться? Что-то полезное? Что-то, от чего зависит судьба Пруссии, а не меню королевского ужина?
Барон побагровел так, что, казалось, его сейчас хватит удар. Он открыл рот, чтобы ответить, но издал лишь невнятное бульканье.
— Вот именно! — Ганс расхохотался, и смех его эхом отразился от зеркал. — Они все такие. Они вам — мёд в уши, а за спиной — сами знаете что. А я? Мне нечего бояться. Я безумец! Меня уже избили, меня уже бросили в яму, меня уже, считай, похоронили. Что ещё вы можете мне сделать? Убить? Так я и так уже почти мёртв. А мёртвые, Ваше Величество, не умеют бояться. Мёртвые умеют только говорить правду.
Он сделал ещё шаг вперёд. Стражники дёрнулись, но Фридрих стоял неподвижно, и его лицо было подобно маске, высеченной из камня. Только глаза — живые, острые, требовательные — требовали продолжения.
— Так вот, — Ганс понизил голос, и от этого он стал ещё страшнее, — я так и не услышал ответа на свой вопрос. Почему мы ничего не производим? Почему у нас нет производства? Я спросил — вы промолчали. Вы, величайший монарх Европы, философ, музыкант, полководец... Вы промолчали на вопрос простого переплётчика!
Фридрих медленно, очень медленно провёл рукой по подбородку. В зале стояла такая тишина, что слышно было, как скрипнула кожа его перчаток. Потом король поднял голову. Его взгляд встретился со взглядом Ганса — и никто не отвёл глаз.
— Что ты предлагаешь? — спросил король. И это был не риторический вопрос. Не угроза. Не издёвка. Это был вопрос равного к равному.
Ганс улыбнулся разбитыми губами. Это была странная улыбка — не безумная, а почти печальная.
— О, наконец-то правильный вопрос, — сказал он. — Ну, слушайте же.
Он поднял руку, и кандалы звякнули, словно аккомпанируя его словам.
— Вы выиграли войну на поле боя. Под Лейтеном, под Росбахом — я знаю, я слышал, я переплетал газеты, описывавшие ваши победы. Но вы позорно проигрываете её в кошельках своих подданных! Пруссия сегодня — это богатый лесник, который побирается у соседей. У нас есть леса, песок, реки, руки... но мы продаём всё это за гроши, а покупаем обратно — за золото! Послушайте мой план, если у вас ещё осталось желание быть королём не только солдат, но и процветающего народа.
Он вытянул вперёд один палец.
— Первое. Прекратите торговать грязью и брёвнами! Мы рубим наш лучший лес и продаём его за гроши голландцам, чтобы потом покупать у них же мебель в десять раз дороже. Это безумие, достойное меня! Построим королевские лесопилки и мебельные фабрики прямо на Одере — там, где вода сама несёт брёвна. Мы будем экспортировать не сырые стволы, а изысканные шкафы и крепкие корабли с клеймом прусского орла! Пусть вся Европа обставляет свои дворцы нашей мебелью и плавает на наших судах!