Дамир Янсуфин – Ганс безумец на крыше Потсдама (страница 6)
Второй палец взметнулся в воздух.
— Стекло из нашего песка! Пруссия буквально стоит на песке и дровах — а это и есть стекло! Хватит кормить венецианских стеклодувов и богемских мастеров, которые смеются над нами и дерут втридорога. Мы заложим мануфактуры зеркал и оконного стекла прямо здесь — в Бранденбурге, в Померании. Пусть вся Европа смотрится в прусские зеркала и платит нам золотом за каждый блик! Каждый раз, когда французский маркиз будет поправлять парик перед зеркалом, он будет класть деньги в нашу казну!
Третий палец.
— Оденьте армию в своё, Ваше Величество! Ваша гордость — ваши великаны-гренадеры — маршируют в мундирах из чужого сукна! Это не просто позор. Это измена! Вы зависите от поставок из Англии и Саксонии — а что, если завтра война? Что, если враг перережет поставки? Ваша армия останется голой! Мы откроем ткацкие фабрики в Силезии — там, где уже есть овцы и шерсть. Они будут шить форму не только для нашей армии, но и на продажу другим королям. Пусть их солдаты носят наше сукно, пока наши пушки решают споры!
Четвёртый палец.
— Власть и порядок. Чтобы эти жирные бароны-министры, — он снова ткнул пальцем в толстого придворного, и тот вжал голову в плечи, — не разворовали бюджет, я создам Высший Индустриальный Совет. Я лично буду вбивать им чертежи в головы! Те, кто не захочет строить заводы, заплатят налог на безделье. Не хочешь работать на величие Пруссии — плати! И деньги эти пойдут на закупку станков для тех, кто работать хочет. Пусть трудолюбие вознаграждается, а лень — наказывается. И через десять лет Пруссия станет не просто армией с государством, а государством с армией. Первой промышленной державой Европы!
Он замолчал. Грудь его тяжело вздымалась, дыхание со свистом вырывалось сквозь сломанные рёбра. Кровь из разбитой губы капала на мраморный пол, и капли эти — алые на белом — были похожи на рубины, рассыпанные по снегу.
В зале воцарилась такая тишина, какой Сан-Суси не знал с момента своей постройки. Лица придворных представляли собой галерею ужаса, изумления и растерянности. Толстый барон, казалось, сейчас лишится чувств. Маркиза, смеявшаяся над синяками, смотрела на Ганса с выражением, близким к религиозному трепету. Даже стражники, закалённые ветераны, переглядывались с открытыми ртами.
Фридрих стоял неподвижно. Его лицо, изборождённое морщинами, не выражало ни гнева, ни насмешки. Он смотрел на Ганса так, как, вероятно, смотрел когда-то на карту перед решающей битвой — оценивая, рассчитывая, предвидя. Прошла минута. Две.
Наконец король заговорил. Голос его прозвучал неожиданно мягко.
— Ты не безумец.
— Я знаю, — ответил Ганс, улыбаясь окровавленным ртом. — Но это единственный способ говорить с королями и оставаться в живых.
Фридрих медленно повернулся к своей свите. Он обвёл их взглядом — тяжёлым, оценивающим, презрительным. Никто не смел поднять глаз.
— Посмотрите на этого человека, — произнёс он негромко, но каждое слово звенело металлом. — Он избит. Он закован в цепи. Он стоит одной ногой в могиле. И при этом он единственный за десять лет, кто сказал мне правду. А вы? Вы все — мои советники, мои министры, мои маркизы и бароны — что сказали мне вы? Что вы предложили? Анекдоты? Сплетни? Просьбы о пенсионах?
Он резко развернулся обратно к Гансу.
— Уведите его, — приказал он стражникам. Но тут же добавил, подняв руку: — Но не в камеру. Отведите в покои для гостей. Пусть ему окажут помощь. Пусть отмоют, перевяжут и накормят. А завтра... завтра мы продолжим наш разговор.
Стражники, потрясённые не меньше придворных, подхватили Ганса под руки. Безумец позволил себя увести, но на пороге обернулся.
— Ваше Величество, — сказал он, и голос его прозвучал почти весело, — только не заставляйте меня ждать слишком долго. У меня есть ещё несколько идей. И все они касаются вашей казны.
И он исчез за дверью, оставив за собой звон цепей, эхо дерзких слов — и полное, абсолютное молчание королевского двора.
Фридрих ещё долго стоял посреди зала, глядя на закрытую дверь. Потом вдруг, совершенно неожиданно для всех присутствующих, издал короткий смешок. А затем — смех. Настоящий, живой, искренний смех. Такого король не смеялся уже много лет.
— Гляйхен, — произнёс он, отсмеявшись, — вы были правы. Этот человек действительно меня позабавил.
— И не только позабавил, Ваше Величество, — тихо ответил советник. — Кажется, он только что спас Пруссию.
Король ничего не ответил. Он лишь задумчиво погладил борзую и устремил взгляд в окно, туда, где над виноградниками опускалось солнце — красное, как кровь, и золотое, как монеты, которые пока ещё не лежали в прусской казне.
Сцена десятая: Шёпот в зеркалах и эхо на площади
Первым нарушил тишину толстый барон, тот самый, которого Ганс публично обозвал "жирным павлином" и пригрозил налогом на безделье. Он наклонился к маркизу, чей парик слегка съехал набок от пережитого потрясения, и прошептал — но в мёртвой тишине зала шёпот этот прозвучал отчётливо, как крик:
— Кто этот безумец? Откуда он взялся?
Маркиз, всё ещё бледный, ответил едва слышно:
— Говорят, переплётчик. Простой переплётчик с Бранденбургерштрассе. Фогельзанг, кажется... Ганс Фогельзанг.
— Переплётчик? — ахнула фрейлина с веером. — Боже мой, он говорил как министр! Как... как сам Кольбер при дворе Людовика!
— Хуже, — прошептал кто-то из задних рядов. — Он говорил как пророк. Как Иеремия, обличающий царей.
— Вы слышали, что он сказал про зеркала? — зашептала другая дама, нервно обмахиваясь. — Что вся Европа будет смотреться в прусские зеркала... Это же... это же гениально!
— Тсс! — шикнул на неё супруг. — Не спешите восхищаться. Король ещё не решил его судьбу. Сегодня он в гостевых покоях, а завтра может оказаться в каземате. Или на виселице.
Толстый барон, лицо которого постепенно обретало нормальный цвет, процедил сквозь зубы:
— Если этот проходимец войдёт в доверие к королю, нам всем конец. Вы слышали про его Высший Индустриальный Совет? Про налог на безделье? Это же прямое оскорбление всего дворянства!
— Тише, барон, — прошипел маркиз. — Король смотрит.
И правда. Фридрих, всё это время стоявший у окна и задумчиво глядевший на закат, вдруг обернулся. Его лицо, ещё недавно бывшее маской скуки и уныния, теперь светилось той особой, живой энергией, которую придворные не видели со времён Семилетней войны. Глаза его, ещё утром тусклые, как старая медь, теперь искрились. Он был весел. Почти счастлив.
— Почему замолчали? — спросил он, обводя взглядом безмолвную свиту. Его голос звучал почти насмешливо, с той лёгкой иронией, которая была у него в молодости. — Ещё полчаса назад вы тут смеялись, как гиены над падалью, рассказывали скабрёзные анекдоты, хохотали, звенели бокалами... А теперь стоите, будто вас громом поразило. Что случилось? Неужели один оборванец в цепях сумел испортить вам аппетит?
Никто не ответил. Придворные лишь ниже опустили головы.
— Веселитесь! — приказал король, и в его голосе зазвучал металл. — Я вам приказываю веселиться! Смейтесь, чёрт возьми! Или мне привести этого безумца обратно, чтобы он рассмешил вас своим налогом на безделье?
Несколько придворных выдавили из себя нервные смешки, больше похожие на всхлипы. Толстый барон попытался улыбнуться, но улыбка вышла такой жалкой, что Фридрих только махнул рукой и отвернулся.
— Гляйхен, — позвал он, и советник мгновенно возник рядом, словно соткался из воздуха. — Идёмте. Нам есть что обсудить.
Король взял советника под руку — жест неслыханной фамильярности, от которого у придворных глаза полезли на лоб — и увлёк его в боковую галерею, оставив свиту в полном смятении.
— Вы были правы, — произнёс Фридрих, когда они отошли достаточно далеко. — Этот человек не просто позабавил меня. Он заставил меня думать. А это, знаете ли, лучший подарок, который может сделать королю кто-либо.
— Осмелюсь заметить, Ваше Величество, — осторожно ответил Гляйхен, — он заставил вас не просто думать. Он заставил вас чувствовать.
Фридрих остановился и посмотрел на советника долгим, изучающим взглядом.
— Вы правы, — сказал он тихо. — Я чувствую себя живым. Впервые за долгое время.
И он продолжил путь, а его шаги, звонкие и чёткие, эхом разносились по пустым коридорам Сан-Суси.
В тот же вечер. Потсдам. Город.
Молва — она как пожар в сухом лесу. Её не нужно раздувать, достаточно одной искры. И такой искрой стал Ганс Фогельзанг.
В таверне "У золотого грифона", где собирались ремесленники и мелкие торговцы, какой-то подвыпивший писец из городской канцелярии рассказывал, размахивая кружкой:
— Клянусь святым Николаем, мой кузен служит в дворцовой страже! Он сам видел! Этого безумца, Ганса, привели к королю в цепях, а он, представьте, стоял перед Фридрихом и говорил ему в лицо всё, что думает! И король не казнил его! Король слушал! А потом приказал отвести его в гостевые покои! В госте-вы-е! Вы понимаете?!
— Врёшь! — не поверил кто-то.
— Чтоб мне провалиться! — писец перекрестился. — Говорят, он предложил строить фабрики и засадить налогами всех дворян-бездельников! И король смеялся!