Дамир Янсуфин – Ганс безумец на крыше Потсдама (страница 3)
— И это все? — просипел он, поднимая на Курта слезящиеся, но по-прежнему безумно веселые глаза. — Моя покойная бабушка, штопавшая носки, била больнее, когда я воровал у нее пряники!
Взбешенный Курт ударил снова. На этот раз — по ребрам, потом по спине, потом по плечам. Йохан, воодушевленный примером товарища, тоже шагнул вперед и начал молотить Ганса кулаками, целясь в лицо и в грудь. Звук ударов — мокрый, чавкающий — наполнил маленькую камеру. Они били его жестоко, профессионально, зная, куда целиться, чтобы причинить максимум боли, но не убить сразу. Впрочем, в пылу ярости они уже не особенно следили за силой.
Ганс рухнул на колени, потом на бок, свернулся клубком. Солома под ним потемнела от крови, сочившейся из разбитой губы и рассеченной брови. Его тело превращалось в сплошной синяк — от скулы до бедра, от лопаток до запястий. Каждый вздох давался ему с трудом, и в груди что-то подозрительно хлюпало.
Но он смеялся.
Сквозь кровь, заливавшую лицо, сквозь сломанные, возможно, ребра, сквозь агонию каждого движения — он смеялся. Это был не истеричный хохот сумасшедшего, а какой-то жуткий, потусторонний смех, от которого у обоих стражников волосы на загривке встали дыбом.
Они остановились, тяжело дыша. Курт вытер пот со лба рукавом мундира. Его дубинка была в крови. Йохан с ужасом смотрел на свои разбитые костяшки и на то, как избитый, почти неузнаваемый человек на полу медленно, с трудом, поворачивает к ним голову.
— Знаете... — прохрипел Ганс, выплевывая сгусток крови вместе с осколком зуба. Его распухшие губы едва шевелились, но голос звучал отчетливо и ядовито. — Когда Фридрих... в очередной раз проиграет битву... он будет выглядеть так же, как я сейчас. Только я хотя бы не ношу парик и не играю на флейте фальшиво.
— Да заткнись ты уже! — взвизгнул Йохан, пятясь к двери. В его голосе звучала откровенная паника. — Курт, он одержимый! В него бес вселился!
Курт, тяжело дыша, смотрел на дело своих рук. Он избивал людей и раньше. Многие молили о пощаде, некоторые теряли сознание, кое-кто даже умирал. Но чтобы человек после такой трепки продолжал улыбаться разбитым, кровавым ртом и нести крамолу... Такого он не видел никогда.
— Фридрих — это червь... — прошептал Ганс, с трудом приподнимаясь на локте. Его шатало, перед глазами все плыло, но он продолжал. — Червь на теле Европы... И вся его армия... и вы... вы все — лишь навоз для этого червя...
— Хватит! — рявкнул Курт, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он отступил на шаг.
Ганс, превозмогая боль, сел. Каждое движение причиняло ему немыслимые страдания, но лицо его сияло. Он посмотрел на своих мучителей, и в этом взгляде не было ни страха, ни ненависти — только безграничное, бесконечное презрение.
— Бейте, — сказал он тихо. — Бейте сильнее. Может, тогда вы услышите, как звенит правда. Она звонче ваших дубинок. Она переживет и вас, и вашего короля, и весь этот прогнивший гарнизон.
Курт и Йохан переглянулись. Их лица, освещенные дрожащим светом фонаря, были серыми от ужаса. Они поняли: этот человек не заткнется, даже если ему вырвать язык. Даже если его убить — он, кажется, все равно продолжит говорить оттуда, с того света.
Первым сломался Йохан. Он дрожащими руками отпер дверь и буквально вывалился в коридор. Курт последовал за ним, пятясь, не сводя глаз с Ганса, словно боялся, что тот сейчас вскочит и бросится на него с голыми руками.
Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.
В камере вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым, свистящим дыханием избитого человека. А потом в этой тишине раздался смех. Слабый, прерывистый, но торжествующий.
Сосед слева робко постучал в стену:
— Эй... ты жив там, безумец?
— Жив, — отозвался Ганс, падая обратно на солому и глядя в черный потолок. — Живее всех живых. И знаешь что?.. Фридрих все равно — коротышка...
И он снова засмеялся, и смех его эхом разнесся по тюремному коридору, заставляя стражников на посту тревожно переглядываться и хвататься за амулеты, а узников в соседних камерах — улыбаться в темноте.
Сцена шестая: Визитёр в чёрном
Внезапно тишину разорвал звук шагов. Но это были не тяжелые, грузные шаги стражников — эти звучали иначе: сухо, четко, размеренно. Так ступает человек, привыкший повелевать, а не подчиняться.
Лязгнул замок. Дверь отворилась, и в камеру скользнула высокая фигура, закутанная в длинный черный плащ с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Никаких знаков отличия, никаких мундиров. Лишь тонкие, аристократические пальцы в дорогих кожаных перчатках, сжимавшие набалдашник трости черного дерева.
Стражник, впустивший гостя, тут же затворил дверь и остался снаружи — молча, беспрекословно, словно дрессированный пес.
Ганс медленно, с трудом приподнялся на локте. Его разбитые губы растянулись в подобии улыбки.
— Ого, — прохрипел он, сплевывая в солому. — Неужели сам Фридрих решил навестить меня в моих скромных апартаментах? Или ты — сама Смерть? Только без косы. С тростью. Модная Смерть. Французская, небось?
Неизвестный не шелохнулся. Он стоял неподвижно, точно изваяние, и лишь кончик трости едва заметно постукивал по каменному полу — размеренно, ритмично, словно отсчитывая секунды до приговора.
— Я не король, — произнес он наконец. Голос его был низким, спокойным, лишенным каких-либо эмоций. Так говорят люди, которые давно научились прятать свои чувства глубже, чем этот каземат прячет своих узников. — И не Смерть. Хотя для тебя, быть может, я нечто более опасное.
Ганс хмыкнул, с трудом садясь и прислоняясь спиной к холодной, влажной стене. Каждое движение причиняло боль, но он не подавал виду.
— Более опасное, чем Смерть? — переспросил он. — Ну-ну. Тогда ты, верно, сборщик налогов.
Тень улыбки — едва заметная, как трещина на льду — скользнула по губам незнакомца.
— Я тот, кто задает вопросы. И от твоих ответов зависит очень, очень многое. Хотя ты об этом пока не догадываешься.
Он сделал шаг вперед. Свет фонаря, оставленного в коридоре, упал на его лицо, но капюшон скрывал черты, оставляя видимыми лишь острый, чисто выбритый подбородок и тонкие, бескровные губы.
— Почему ты оскорбляешь короля?
Вопрос прозвучал тихо, но в этой тишине он ударил громче, чем дубинка Курта.
Ганс посмотрел на визитера долгим, изучающим взглядом. Что-то в этом человеке было не так. От него не пахло стражником. От него не пахло тюремщиком. От него пахло властью — той самой, что не нуждается в мундирах и регалиях.
— Потому что он это заслужил, — ответил Ганс просто, пожимая плечами и морщась от боли. — И потому что я так хочу. Разве нужны еще причины?
— Странная логика, — заметил незнакомец, и кончик его трости перестал постукивать. — Заслужил — чем? Тем, что сделал Пруссию державой? Тем, что выигрывал войны, которые никто не ожидал выиграть? Тем, что работает по шестнадцать часов в сутки, пока его подданные спят в своих постелях?
Ганс рассмеялся — коротко, хрипло, болезненно.
— О, да ты, я вижу, начитан. Может, ты его биограф? Или секретарь? — он склонил голову набок, изучая собеседника. — Знаешь, что я скажу тебе? Я был переплетчиком. Держал в руках сотни книг. И знаешь, что я понял? История не пишется победами. Она пишется кровью тех, кто эти победы оплатил. А Фридрих... он платит чужой кровью. И называет это величием.
Незнакомец молчал. Пауза затягивалась, тяжелая, как грозовая туча.
— А ты хотел бы сказать королю все это в лицо? — спросил он наконец. Голос его прозвучал почти буднично, словно он спрашивал о погоде.
Ганс моргнул. Чего-чего, а этого он не ожидал.
— Что? — переспросил он, впервые за время их разговора сбитый с толку.
— Ты прекрасно меня слышал. Хотел бы ты сказать королю все, что ты говорил на площади, все, что ты кричал в этой камере, все, что ты шептал своим соседям сквозь стены, — сказать ему лично, в лицо, глядя в глаза?
Ганс медленно, очень медленно поднялся на ноги. Тело протестовало, суставы хрустели, перед глазами плыли круги, но он встал. Он стоял перед незнакомцем — избитый, окровавленный, в лохмотьях, но с гордо поднятой головой.
— Конечно, — сказал он. И в этом слове не было ни страха, ни сомнения.
Незнакомец кивнул. Медленно, задумчиво, словно записывая что-то в невидимый реестр.
— Хорошо, — произнес он, разворачиваясь к двери. — Тогда завтра у тебя будет такая возможность.
Он постучал тростью в дверь — два коротких удара. Замок лязгнул, дверь отворилась.
— Подожди! — окликнул его Ганс. — Кто ты такой? Почему я должен тебе верить?
Незнакомец на мгновение задержался на пороге. Полуобернулся. Капюшон все так же скрывал его лицо, но Гансу показалось, что в темноте под ним блеснули глаза — острые, проницательные, неестественно яркие.
— Ты не должен мне верить, — сказал он тихо. — Но у тебя нет выбора. И, поверь мне, завтрашний день будет для тебя... интересным.
Дверь захлопнулась. Шаги затихли в коридоре.
И впервые за все время своего заключения Ганс Безумец замолчал. Он стоял посреди камеры, глядя на запертую дверь, и молчал. Его разум, доселе занятый лишь безумными речами и безумным смехом, вдруг включился с такой силой, что стало больно.