Дамир Янсуфин – Дмитрий I Септим. Царь Великой Тартарии. 1399 - 1433 годы. (страница 4)

На пороге он оглянулся. Уриэль уже закрыл глаза. Его губы шевелились — он молился.

Через час, когда взошло солнце, Уриэля VII Благочестивого не стало.

Он умер тихо, как и жил. С молитвой на устах. Митрополит, пришедший исповедать и причастить его, успел. Царь отошёл, примирившись с Богом и людьми.

Дмитрий узнал об этом, стоя у окна своей комнаты. Он смотрел на заснеженный город, на тёмную воду Иртыша, на купола Софийского собора, и лицо его было сухим. Он не плакал. Позже, ночью, он заплачет — но сейчас, при людях, он был царём.

Вошёл Тимофей. Старый глава Счётной избы был бледен, но спокоен.

— Государь, — сказал он. — Коронация назначена на первое декабря. Митрополит уже готовит чин.

— Государь, — повторил Дмитрий задумчиво. — Я ещё не привык.

— Привыкнешь, — сказал Тимофей. — Все привыкают. Твой отец тоже не сразу привык. А потом правил тридцать один год.

Дмитрий повернулся к нему.

— Он сказал мне три вещи. Три завета. Я запомнил их.

— Это хорошо. Но знаешь, государь... — Тимофей помолчал, — я служил трём царям. И каждый из них перед смертью говорил наследнику что-то важное. Но никто из наследников не мог повторить этих слов через десять лет правления. Жизнь слишком сильна. Политика слишком сложна. Заветы забываются.

— Я не забуду, — сказал Дмитрий.

Тимофей ничего не ответил. Он поклонился и вышел.

А Дмитрий остался один — в комнате, где всё ещё пахло воском и болезнью, но уже по-другому. Теперь здесь пахло властью.

Конец главы.

Так завершилась жизнь Уриэля VII Благочестивого и началось правление Дмитрия I Тихого Гения. Три завета, которые отец дал сыну, станут путеводной нитью на все тридцать четыре года его царствования. Он не забудет их.

Часть 1. Коронация

Глава 1. Корона Септим

Утро первого декабря 1399 года выдалось таким морозным, что птицы падали на лету. Воздух был чист и неподвижен, словно сам мир затаил дыхание перед тем, что должно было свершиться. Над Тобольском, над его деревянными стенами и каменными церквами, над заснеженными крышами и тёмной лентой Иртыша стояло пасмурное безветрие. Из труб валил густой дым — топили жарко, по-сибирски, не жалея дров.

Соборная площадь перед Успенским собором была забита народом. Казалось, весь город вышел смотреть на нового царя — или, вернее, исполнить древний, как сама Тартария, обряд признания. Крестьяне в посконных тулупах, ремесленники с заскорузлыми от работы руками, купцы в дорогих мехах, стрельцы и казаки с дальних застав — все смешались в одну огромную, дышащую паром толпу. Лица были суровы и сосредоточены. Здесь не ждали чуда. Здесь ждали защиты.

— Говорят, молодой совсем, — прошептал кто-то в толпе.

— Молодой, да не беда, — отозвался другой голос, низкий, с хрипотцой. — Лишь бы не пустой. Отец-то его, Уриэль-царь, покойник, крепко держал. А этот…

— Тише ты, дурень, — шикнула на него старуха в чёрном плате. — Не оскверняй день. Молись.

Толпа затихла. Тяжёлые створки собора медленно отворились.

Внутри собора только что завершилась церемония. Митрополит Сибирский, седой как лунь, возложил на голову Дмитрия Септима главную регалию тартарских царей — Корона Септим сибирского образца. Это был не изысканный венец византийских императоров, а грубой работы серебряный обруч с чернью, тяжёлый и холодный, как сама земля, которой предстояло править его носителю. Корона давила на лоб, и Дмитрий чувствовал, как от неё по вискам растекается странная, почти болезненная тяжесть.

Он стоял в дверях собора, глядя на море голов, и не мог заставить себя сделать шаг. Бармы — тяжёлое оплечье, расшитое золотыми нитями, — давили на плечи. Длинная шуба из соболя, подбитая алым шёлком, была слишком велика для него: её шили ещё на отца, и придворные портные не успели перешить. Он чувствовал себя мальчиком, нарядившимся во взрослую одежду.

Рядом, тяжело ступая по обледенелым ступеням, шёл митрополит. В одной руке он держал дымящееся кадило, другой благословлял толпу. За ним, кольцом, — царские дружинники, «витязи», как их называли в народе. Суровые мужчины в добротных, но не блещущих изыском кольчугах, с секирами в руках. Их глаза непрестанно блуждали по лицам в толпе — искали угрозу. И, как знать, находили ли.

Дмитрий поднял руку.

Это был жест, заимствованный из византийских хрисовулов — благословляющий, открытый, призывающий к тишине. Отец учил его этому жесту. «Поднимешь руку — и они замолчат, — говорил Уриэль. — Не потому, что ты царь. Потому, что они ждут».

Толпа действительно замерла. Наступила гробовая тишина, нарушаемая только хрустом снега под ногами дружинников да далёким карканьем вороны где-то за стенами кремля.

Герольд — огромный, бородатый, с голосом, способным перекрыть вой бури, — выступил вперёд. Набрал в грудь воздуха и прогремел так, что эхо покатилось над замёрзшей рекой:

— Богом венчанный Царь всея Великия Тартарии, Дмитрий Септим!

И толпа опустилась на колени.

Это было похоже на волну — единое, слитное движение сотен тел, опускающихся в снег. Крестьяне, купцы, стрельцы, казаки, старухи и дети — все как один склонили головы. И тишина, наступившая после, была страшнее любого крика.

А потом ударил голос — глухой, мощный, идущий из сотен глоток:

— Здравья буди, Царь-батюшка! Многая лета!

Старые женщины крестились, шепча молитвы. Мужчины смотрели испытующе — не кланяясь подобострастно, но признавая. В этих взглядах читался один и тот же вопрос: «Сможешь ли?»

Сможешь ли удержать эту ледяную громаду? Сможешь ли защитить от ордынцев, что бродят на южных рубежах? Сможешь ли дать хлеб и порядок, когда зима длится полгода, а вести из дальних улусов идут месяцами?

Дмитрий стоял над этим морем преклонённых голов и чувствовал, как внутри у него разрастается пустота. Он знал, что должен что-то сказать — что-то, что запомнится, что войдёт в летописи, что станет первым словом его царствования. Он открыл рот.

Из губ вырвалось только белое облачко пара.

И в этот миг он вдруг понял нечто, чего не понимал никогда раньше. Все эти люди — сотни, тысячи — не ждут от него величия. Они ждут простого. Порядка. Защиты. Справедливости.

Он снова поднял руку. На этот раз — не заученным жестом, а как-то иначе, проще, человечнее.

— Люди Тартарии, — сказал он, и голос его, неожиданно твёрдый, разнёсся над площадью. — Я знаю, что молод. Знаю, что неопытен. Но я сын своего отца и внук своего деда. Я не оставлю вас. Я буду править по закону и по правде. И да поможет мне Бог.

Тишина. Потом — вздох. Потом — ещё один поклон, на этот раз не ритуальный, а искренний.

Митрополит тронул его за плечо.

— Пойдём, сыне. Пойдём, царь. Твоё место — на троне.

Дмитрий развернулся и пошёл обратно в собор. Толпа расступалась перед ним, и он чувствовал на себе взгляды — тёплые и холодные, доверчивые и настороженные. Он ещё не знал, чьи из них останутся с ним через год, а чьи отвернутся. Но это было не важно.

С этого мига его правление началось.

Глава 2. Первая ночь

Вечером, когда короткий зимний день угас и Тобольск погрузился в синие сумерки, Дмитрий остался один в своих покоях. Корона лежала на столе перед ним, отбрасывая тусклые блики на деревянные стены. Шуба висела на спинке кресла. Бармы были небрежно брошены на лавку.

Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел в огонь. В печи потрескивали берёзовые поленья, и это был единственный звук в комнате.

Дверь скрипнула. Он не обернулся.

— Не спишь, государь? — раздался знакомый голос.

Тимофей Гостомысл, глава Счётной избы, вошёл бесшумно, как всегда. Остановился на пороге, не решаясь приблизиться.

— Садись, — сказал Дмитрий. — Я ждал тебя.

Тимофей присел на край лавки. Помолчал. Потом достал из-за пазухи свиток.

— Первое дело, государь. Завтрашний день. Нужно утвердить расходы на помин души твоего отца. Сорокоуст во всех церквах, милостыня нищим, дары монастырям.

— Утверждаю. Что ещё?

— Послы из Казани ждут уже третью неделю. Хан прислал грамоту с соболезнованиями и дарами. Нужно ответить. Я подготовил текст, но тебе надлежит прочесть и поправить.

Дмитрий кивнул.

— Оставь. Прочту.

Тимофей помедлил, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал.

— И ещё одно, государь. Западный воевода прислал гонца. На рубежах неспокойно. Какие-то люди бродят, жгут деревни. Говорят, сектанты.

Дмитрий поднял голову. Взгляд его, усталый и тусклый ещё мгновение назад, стал острым.

— Сектанты? Какие ещё сектанты?