Дамир Янсуфин – Дмитрий I Септим. Царь Великой Тартарии. 1399 - 1433 годы. (страница 5)

— Пока неясно, государь. Воевода пишет, что они называют себя «Мифический Рассвет». Но подробностей нет.

Дмитрий откинулся в кресле. «Мифический Рассвет». Название звучало странно, почти безобидно. Но что-то в нём — может быть, то, как Тимофей произнёс эти слова, — заставило царя насторожиться.

— Пусть воевода пришлёт полный отчёт. И разведчиков к ним. Я хочу знать, кто они, сколько их и чего хотят.

— Будет исполнено, государь.

Тимофей встал и поклонился. У двери он снова задержался.

— Знаешь, государь, — сказал он, не оборачиваясь, — твой отец в первый день своего правления тоже сидел вот так, глядя в огонь. Я помню. Я приносил ему свитки. Он сказал мне тогда: «Я боюсь». Я ответил: «Это пройдёт». Он ответил: «Нет. Не пройдёт. Но я научусь с этим жить».

Дмитрий ничего не ответил. Тимофей вышел, бесшумно притворив дверь.

Царь остался один. Огонь в печи догорал, и тени на стенах становились длиннее. Он посмотрел на корону Септимов, лежащую перед ним, и впервые за этот день подумал: «Отец боялся. Значит, и мне можно».

Он встал, подошёл к окну и долго смотрел на заснеженный город, спящий под звёздным небом. Где-то там, за стенами, в тёмных лесах, собирались силы, о которых он ещё ничего не знал. Но у него было время. Пока — было.

Так началось правление Дмитрия I Септима, первого царя со славянским именем на тартарском престоле. Правление, которое принесёт Тартарии реформы, мир и страшную беду — секту, что уже начала плести свою паутину в самом сердце державы.

Часть 2. Год вступления во власть

Глава 1. Тёмный дом

К весне 1400 года Дмитрий Септим начал привыкать к короне. То есть — к её тяжести. Корона больше не казалась чужеродным предметом, а бармы перешили наконец по его плечам. Но привыкнуть к власти оказалось сложнее, чем к регалиям.

Царство, доставшееся ему в наследство, напоминало огромный, тёмный, скрипучий дом, в котором он знал лишь одну комнату — тронный зал. Остальные помещения тонули во мраке, и оттуда доносились странные звуки: шорохи, стоны, иногда — приглушённые голоса. Нужно было обойти этот дом. Зажечь свечи. Открыть ставни. И понять, что за люди живут в нём вместе с ним — и что за крысы гнездятся в подполе.

Помощь пришла сама. Вернее, он сам — старый, седой, с бородой, разделённой надвое, как у ветхозаветного пророка.

Феофан явился к царю в один из тех предвесенних дней, когда зима ещё держит землю мёртвой хваткой, но солнце уже светит ярче, и снег на крышах начинает подтаивать, чтобы к ночи снова застыть ледяной коркой. В такие дни в Тобольске пахнет переменой — ещё не наступившей, но уже близкой.

Он вошёл без доклада — право, которого не имел никто, кроме него. Дмитрий сидел за грубо сколоченным столом, заваленным свитками, и пытался разобрать почерк какого-то безвестного писца из дальнего острога. Получалось плохо.

— Государь, — сказал Феофан вместо приветствия, — ты тратишь время не на то.

Дмитрий поднял голову. Он уже знал эту манеру — прямую, без обиняков, граничащую с дерзостью. Отец предупреждал его: «Феофан будет тебе дерзить. Не гневайся. Он имеет право. Он заслужил».

— А на что я должен тратить время? — спросил Дмитрий.

— На понимание, — старик прошёл к столу и развернул перед царём большой кусок лубка, на котором был нарисован чертёж — не карта в привычном смысле, а скорее схема, живая и неровная, с извивами рек и кружками острогов. — Вот, государь. Взгляни. Вся наша земля — как человек.

Он провёл пальцем по схеме.

— Тобольск — голова. Здесь думают, приказывают, молятся. Реки — вот они, смотри. Обь, Иртыш, Тобол, Енисей — это жилы и артерии. По ним течёт жизнь: пушнина, соль, железо, слухи. Если перерезать реку — край умрёт. Если перекрыть путь по Иртышу — мы ослепнем и оглохнем.

Дмитрий склонился над чертежом. Он видел эти реки сотни раз — на охоте, на прогулках, из окна отцовского терема. Но сейчас он впервые смотрел на них не как на пейзаж, а как на систему.

— А это что? — спросил он, указывая на тёмные пятна по краям лубка.

— А это, государь, — Феофан усмехнулся в бороду, — «места дальние и безвестные». Там живут наши сборщики ясака. И их… подданные. Номинально.

— Номинально?

— На бумаге, государь. На бумаге они все тебе подвластны. Платят ясак — медвежьими шкурами, соболями. Пока им выгодно и пока наша дружина может до них дойти — они платят. Как только мы станем слабее — первыми меч поднимут. И не только они.

Дмитрий помолчал, разглядывая карту. Потом поднял глаза на Феофана.

— Ты знаешь их? Тех, кто на нас работает?

— Знаю, — кивнул старик. — И завтра я представлю их тебе.

Глава 2. Люди государевы

На следующий день в царском кабинете собрались те, кого Феофан называл «государевым кругом». Дмитрий знал их в лицо — они мелькали на коронации, стояли в задних рядах на советах, — но никогда не говорил с ними по отдельности. Теперь они сидели перед ним, и каждый был похож на инструмент, назначения которого молодой царь пока не понимал.

Первым говорил глава Казначейской избы. Это был маленький, сухой, подслеповатый старец, который беспрестанно щурился и перебирал пальцами, словно вечно считал на невидимых костяшках счётов. Звали его Евлампий, и он был прижимист до такой степени, что даже свечи в своём приказе жег только сальные, а не восковые.

— Казна, государь, — начал он скрипучим голосом, — тоща. Не пуста, но тоща. Мы живём мехами — мягким золотом. Но меха — валюта ненадёжная. В прошлом году соболь упал в цене на четверть, потому что бухарские купцы нашли новый путь и повезли товар в обход нас. Нам нужно что-то своё. Твёрдое. Железное.

— Железное? — переспросил Дмитрий.

— Рудознатцев надо посылать, государь. Вдоль Уральского хребта. Говорят, там железо прямо под ногами лежит. Если найдём — у нас будет своё оружие, свои сохи, свои гвозди. И тогда мы перестанем зависеть от казанских купцов, которые дерут с нас три шкуры за каждый пуд.

Дмитрий кивнул и перевёл взгляд на следующего.

Разрядный воевода — человек с бычьей шеей и голосом, напоминавшим скрежет жерновов. Он командовал тобольским гарнизоном и отвечал за оборону. Его звали Дорофей, и он явно не привык говорить долго.

— Две беды, государь, — отрубил он. — Юг и запад. На юге — Орда. Она ослабла, хан Тохтамыш бегает от Едигея, но это и худо. Бегущие ордынцы хлынут к нам в степи, а за ними придут и победители. На западе — Казань. Глазеют на наши остроги, как волк на овчарню. Дружины мало. Нужны люди, железо и хлеб. Без этого — не устоим.

Дмитрий перевёл взгляд на Феофана. Тот едва заметно кивнул: «Записывай».

Третьим был глава Посольского приказа. Он говорил тихо, почти шёпотом, и казался человеком, который знает гораздо больше, чем произносит вслух. Звали его Афанасий, и он был одним из немногих тартар, кто бывал за пределами державы — в Сарае, в Казани, даже в далёкой Бухаре.

— С запада вести, государь, — начал он. — Орда в смуте. Тохтамыш пытается вернуть власть, но Едигей силён. Для нас это и шанс, и угроза. Ослабнет Орда — хорошо. Но беженцы, но отряды, что будут уходить от войны… они пойдут через наши земли. И не все мирно.

— Что предлагаешь?

— Готовить южные остроги. Укреплять. И слать лазутчиков в степь. Знать, кто идёт и куда, — это уже половина победы.

Последним говорил митрополит. Старый, с лицом, изрезанным морщинами, как старая икона. Он не давал советов о руде или войске — он говорил о другом.

— Держись веры, государь. Церковь — твой столп. Оснуй новые монастыри на восток. Они и крепости, и очаги просвещения. И ясак с окрестных язычников собирать будут во славу Божию, а не только в царскую казну. Церковь — это нить, что свяжет твои земли крепче любого войска.

Когда все ушли, Дмитрий долго сидел молча, глядя на чертёж, оставленный Феофаном. Потом поднял глаза на старика.

— Они все говорят о разном. Как мне собрать это воедино?

Феофан улыбнулся — впервые за весь день.

— Вот этому, государь, я и буду тебя учить.

Глава 3. Уроки правления

Месяцы шли. Весна сменилась летом, лето — осенью. Дмитрий больше не сидел в тронном зале, ожидая, когда ему принесут новости. Он сам шёл к ним — в Казначейскую избу, где Евлампий учил его читать росписи доходов и расходов; в Разрядный приказ, где Дорофей показывал на карте слабые места границ; в посольский двор, где Афанасий рассказывал о нравах соседей.

Феофан был рядом почти всегда. Он действовал как опытный шахматист, разбирая с царём каждую новость, каждую тревогу.

Однажды утром пришло донесение о недороде в верхнем Приобье. Крестьяне голодали, ясак был не собран.

— Что делать? — спросил Дмитрий.

— А что бы ты предложил? — ответил Феофан вопросом на вопрос.

— Отправить зерно. Из царских житниц.

— Правильно. Но не даром. В обмен на двойной ясак мехами в будущем году. Покажешь заботу — и укрепишь обязательства. Люди запомнят, что царь спас их от голода, и будут платить исправно.

Через неделю — новое донесение. Столкновение сборщиков ясака с воинственным племенем в низовьях Енисея. Двое убитых.

— Послать карательную рать? — спросил Дмитрий.

— Далеко, — покачал головой Феофан. — Дорого. И главное — неясно, кто прав. Отправь небольшой отряд лучших дружинников. Не с мечом — с подарками вождю и угрозой в кармане. Пусть договариваются. Мы не можем воевать со всеми. Мы должны уметь договариваться даже с теми, кто пролил нашу кровь.