Дамир Янсуфин – Дмитрий I Септим. Царь Великой Тартарии. 1399 - 1433 годы. (страница 3)

Дмитрий поднял на него красные от усталости глаза.

— Я не боюсь, — сказал он.

— Значит, ты глупее, чем я думал. Бойся. Страх — это внимание. Внимание — это знание. Знание — это власть. — Тимофей положил на стол толстую пачку свитков. — Вот. Налоговые росписи за последние пять лет. Твой отец знал их наизусть. Когда ты станешь царём, ты должен будешь знать хотя бы главные цифры.

Дмитрий взял первый свиток. Развернул. Там были колонки цифр, названия улусов, суммы ясака, пошлины, расходы на армию, на храмы, на дороги. Его голова закружилась.

— Я не понимаю и половины, — честно признался он.

— Поймёшь. Я объясню. — Тимофей достал из-за пазухи огрызок грифеля и карту — не парадную, а рабочую, замусоленную по краям. — Смотри. Вот Тобольский улус. Сердце державы. Здесь собирается больше всего налогов, здесь живут купцы, здесь стоит армия. Вот Казахский улус — пока ещё не наш, но твой отец замирил его, и теперь мы получаем оттуда конницу. Вот северные леса — пушнина, ясак, остяки. Вот восточные остроги — до самого Байкала. У тебя двенадцать улусов, и каждый говорит на своём языке и живёт по своим обычаям. Ты должен знать их всех.

Дмитрий слушал. Сначала — рассеянно, потом — с интересом, потом — с жадностью. Тимофей говорил сухо, без украшений, но в его словах была магия иного рода — магия порядка, магия системы. Он показывал, как всё устроено. Как налоги текут в казну и расходуются на нужды. Как наместники отчитываются перед Тобольском, а Тобольск — перед царём. Где слабые места, где зреет недовольство, где границы требуют укрепления, а где — дипломатии.

Ночь пролетела незаметно. Когда за окном начал сереть рассвет, Тимофей отодвинул свитки и посмотрел на Дмитрия долгим взглядом.

— Ты устал, — сказал он. — Но запомнил больше, чем я ожидал. Это хорошо. У тебя хорошая память. Память — это первый дар правителя. Но есть ещё кое-что.

— Что?

— Твой отец сказал тебе три вещи. Я знаю, что он сказал — он сам когда-то слышал их от Пелагиуса. Я добавлю четвёртую. Самую важную.

Дмитрий напрягся.

— Царь — это не тот, кто принимает решения. Царь — это тот, кто умеет выбирать людей. Ты не сможешь знать всё. Ты не сможешь быть везде. Но если ты окружишь себя верными и умными людьми, они сделают работу за тебя. Твой отец окружил себя такими. Я — один из них. Тебе нужны будут свои. Ищи их. Не доверяй сразу. Проверяй. Но когда найдёшь — держись за них обеими руками.

Тимофей встал. Собрал свитки. У двери обернулся.

— Отдохни пару часов. Потом придёт Феофан. Он будет учить тебя дипломатии. Это ещё хуже, чем налоги.

И вышел, оставив Дмитрия наедине с рассветом.

Феофан прибыл, как и было обещано, к полудню. Это был монах — высокий, костлявый, с впалыми щеками и глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Он был духовником ещё Уриэля VI.

В отличие от Тимофея, Феофан не принёс никаких свитков. Он сел, сложил руки на коленях и начал говорить.

— Дипломатия — это не умение врать. Это умение слушать. Ты будешь говорить с послами Москвы, Казани, Орды, Бухары, может быть, даже Китая. Каждый из них будет хотеть чего-то. Твоя задача — понять, чего именно. Не всегда то, что они говорят, — правда. Иногда правда — в том, о чём они молчат.

— Как понять? — спросил Дмитрий.

— Наблюдай. Смотри на руки. Смотри на глаза. Слушай интонацию. Задавай вопросы, ответы на которые ты уже знаешь — так ты проверишь, лгут ли тебе. И никогда не говори «да» или «нет» сразу. Всегда бери время на размышление. Даже если ты уже решил.

Феофан говорил долго. О том, как устроены посольские дворы. О том, какие дары приняты у разных народов. О том, что московиты ценят силу, а бухарцы — вежливость. О том, что хан Золотой Орды сейчас слаб, но это не значит, что с ним можно быть грубым — слабые правители опаснее сильных, потому что они непредсказуемы.

К концу дня Дмитрий чувствовал, что голова его распухла от знаний. Но странное дело — ему это нравилось. Впервые в жизни он учился не потому, что заставляли, а потому, что понимал: от этого зависит всё. Его жизнь. Его трон. Его держава.

На второй день вернулся Тимофей. Принёс военные росписи. Дмитрий узнал, что такое «Государева Тысяча», где стоят гарнизоны, сколько стоит прокормить солдата в год и почему конница обходится дороже пехоты. Узнал, что южная граница — самая опасная, что набеги из степи случаются каждые два-три года и что отец планировал укрепить линию острогов, но не успел.

— Ты успеешь, — сказал Тимофей. — Если будешь помнить, что армия — это не игрушка. Война — последнее дело. Сначала — дипломатия, потом — деньги, потом — разведка, и только потом — меч.

На третий день снова пришёл Феофан. На этот раз — с летописями. Они сидели до глубокой ночи, читая о Тайбере Основателе, о Кинтайре Железной Госпоже, о Пелагиусе Архитекторе, об Уриэле Строителе. Феофан заставлял Дмитрия пересказывать прочитанное, задавал вопросы, спорил.

— Почему пала Западная Римская империя?

— Потому что она перестала расширяться. Потому что богатство развратило элиту. Потому что армия стала наёмной и перестала быть верной.

— А почему устояла Византия?

— Потому что у неё были стены. Потому что у неё была дипломатия. Потому что она умела договариваться с варварами, а не просто воевать с ними.

— А что из этого применимо к Тартарии?

Дмитрий задумался. Феофан ждал.

— Тартария не может полагаться только на меч. У нас нет таких стен, как у Константинополя. У нас нет такого богатства. У нас есть только люди, которые живут здесь, и земля, которая нас кормит. Мы должны договариваться.

Феофан кивнул. Впервые за три дня он улыбнулся.

— Хорошо. Ты начинаешь понимать.

На рассвете четвёртого дня в дверь постучали. Не Тимофей, не Феофан. Гонец с царской половины.

Дмитрий всё понял без слов. Он встал, надел чистый кафтан, поправил волосы и молча пошёл за гонцом.

Отец ждал его. В последний раз.

Глава 3. Последний разговор

В царских покоях пахло воском и болезнью. Тот особенный, сладковато-тяжёлый запах, который появляется в комнате, где долго лежит умирающий. Свечи оплыли, и никто не догадался их заменить. За окнами серело — рассвет ещё не набрал силы, и небо над Иртышом было цвета старого свинца.

Уриэль VII лежал на высоких подушках. Он был так худ, что одеяло почти не поднималось над его телом. Но глаза — те самые глаза, которые Дмитрий помнил с детства, — были ясны. Они смотрели на вошедшего сына с вниманием, в котором не было ни страха, ни сожаления.

Рядом с постелью, на низком столике, лежала Корона Септимов. Тяжёлая, серебряная с чернью, она тускло блестела в свете свечей. И корона, которую Пелагиус IV возложил на себя семьдесят лет назад, ждала нового лба.

— Подойди, — сказал Уриэль.

Голос его был тих, но не слаб. Это был голос человека, который привык отдавать приказы и не собирался изменять этой привычке даже на пороге смерти.

Дмитрий приблизился к постели и опустился на колени. Он не знал зачем — так вышло само. Ноги подогнулись.

— Ты учился, — произнёс Уриэль. — Я знаю. Тимофей доложил. Феофан доложил. Они говорят, ты способен. Говорят, у тебя хорошая память и быстрый ум. Это хорошо. Но это не главное.

Он закашлялся — глухо, надсадно. Дмитрий дёрнулся было позвать лекаря, но отец остановил его движением пальца.

— Слушай. У меня мало времени. Я скажу три вещи. Три. Только три. Но ты запомни их. Запомни и передай своему сыну.

Дмитрий замер.

— Первое. Ты не будешь мной. Ты не будешь Пелагиусом. Ты не будешь Тайбером. Ты будешь собой. Не пытайся быть кем-то другим — это погубит тебя. Но помни: ты — Септим. В твоей крови — двадцать одно поколение правителей. Они все ошибались. Они все терпели поражения. Но ни один из них не сдался. Не сдавайся и ты.

Уриэль перевёл дух.

— Второе. Власть — это одиночество. Нельзя делить власть с друзьями. Нельзя полагаться на родню. Советники — это глаза и уши, но не сердце и не голова. Сердце и голова — твои собственные. Ты будешь слушать всех, но решать — один. Когда ты примешь решение, никто не возьмёт на себя твою вину. Вина царя — только его. Но и слава — тоже его. Ты готов к этому?

Дмитрий хотел сказать «да», но слова застряли в горле. Он просто кивнул.

Уриэль смотрел на него долго, изучающе.

— Третье, — сказал он наконец. — Самое трудное. Не воюй. Воюй только тогда, когда нет иного пути. Мы пережили Орду, пережили смуты, пережили монголов — не мечом, а словом. Твой прадед, Цефорус Мудрый, говорил: «Лучше десять лет переговоров, чем один год войны». Я прожил жизнь и ни разу не обнажил меча в наступлении. И Тартария стоит.

Он взял сына за руку. Пальцы его были холодными и сухими, но хватка — твёрдой.

— Ты молод. Тебе захочется славы. Тебе захочется доказать, что ты — настоящий царь. Но настоящий царь не тот, кто убивает, а тот, кто сохраняет. Сохрани Тартарию. Сохрани наш род. Сохрани веру. Остальное — суета.

Дмитрий молчал. В горле стоял ком, и он не мог вымолвить ни слова. Но отец, кажется, понял.

— А теперь иди, — сказал Уриэль. — Дай мне помолиться. И пришли митрополита. Пора.

— Отец...

— Не говори ничего. Слова — это ветер. Дела — вот что останется. Сделай так, чтобы мне не было стыдно за тебя перед предками. Иди.

Дмитрий поднялся. Он взял руку отца и поцеловал её — холодную, пахнущую воском и ладаном. Потом повернулся и пошёл к двери.