Дамир Янсуфин – Дмитрий I Септим. Царь Великой Тартарии. 1399 - 1433 годы. (страница 2)

Двадцатиоднолетний Дмитрий.

Первый царь со славянским именем.

Человек, о котором никто не знал — человек ли он.

Превью. Наследник

Глава 1. Осень

Осень 1399 года выдалась в Тобольске сырой и ветреной. Иртыш набух свинцовой водой, небо низко нависло над куполами Софийского собора, и в воздухе стоял тот особенный запах — смесь прелых листьев, речной влаги и печного дыма, — который возвещает долгую сибирскую зиму. В городе было тихо. Слишком тихо для столицы. Люди говорили шёпотом, и даже базарный гомон на Торговой площади звучал приглушённо, словно весь город затаил дыхание.

Царь болел.

Уже месяц Уриэль VII не выходил из своих покоев. Сначала думали — простуда. Потом — переутомление. Потом лекари, созванные со всей державы, развели руками и заговорили о том, что на латыни называлось «consumptio», а по-простому — чахотка. Царь худел, кашлял кровью и с каждым днём становился всё прозрачнее, словно свеча, догорающая в лампаде.

Но умирать он не торопился. Он ждал.

Дмитрий, царевич и наследник, узнал о вызове к отцу серым октябрьским утром. Он только что вернулся с охоты — не царской, а той, которую его наставники называли «пустой забавой». Соколиная охота, пиры с младшими боярами, прогулки по реке с певицами. Дмитрию был двадцать один год, он был высок, русоволос, хорош собой и обладал лёгким, весёлым нравом, который так нравился женщинам и так раздражал отца.

Гонец нашёл его на конюшне — царевич собственноручно расседлывал любимого жеребца, серого в яблоках. Он был в простом кафтане, без царских украшений, с соломой в волосах.

— Государь зовёт, — сказал гонец.

Дмитрий помрачнел. Он знал, что значит этот вызов. Отец не звал его к себе уже две недели — болезнь сделала его нелюдимым. И если теперь позвал — значит, дело плохо.

Или что-то ещё.

В царские покои Дмитрий вошёл осторожно, стараясь не шуметь. Он ожидал увидеть отца в постели — бледного, измождённого, окружённого лекарями и монахами. Но Уриэль сидел в кресле у окна. Он был одет в простой тёмный опашень, на плечи накинут соболий мех. В руках — чётки. Лицо его было серым, как осеннее небо за окном, но глаза — те самые глаза, которые Дмитрий помнил с детства, — смотрели твёрдо и ясно.

Рядом с креслом стоял маленький столик, а на нём — корона. Та самая, которой Пелагиус IV венчался на царство семьдесят лет назад. Золотой обруч с восемью зубцами, увенчанный крестом. Тяжёлая, старомодная, без самоцветов и изысков — но глядя на неё, Дмитрий почувствовал, как внутри у него что-то сжалось.

— Сядь, — сказал Уриэль.

Голос его был тих, но не слаб. Это был голос человека, который привык отдавать приказы и не привык повторять дважды.

Дмитрий сел на низкую скамью напротив отца. Между ними легла тишина — долгая, вязкая, как осенняя грязь на дорогах.

— Ты знаешь, зачем я позвал тебя, — начал Уриэль. Это был не вопрос.

— Знаю, — ответил Дмитрий.

— Что ты знаешь?

— Что ты болен. Что лекари не дают надежды. Что… что мне, возможно, придётся…

— Тебе придётся, — перебил Уриэль. — Не «возможно». Ты станешь царём. Скоро. Может быть, через месяц. Может быть, через два. Может быть, сегодня ночью. Это решает Бог, не лекари.

Дмитрий опустил глаза. Он не знал, что сказать. Он вообще редко знал, что сказать в присутствии отца. Уриэль был из тех людей, рядом с которыми слова казались лишними, а молчание — укором.

— Посмотри на меня, — велел Уриэль.

Дмитрий поднял взгляд. Отец смотрел на него — не как на сына, а как на солдата перед боем. Или как на подсудимого перед судом.

— Ты не готов.

Это было сказано без гнева. Без упрёка. Просто констатация факта. И от этого было больнее.

— Отец…

— Молчи. Я говорю — ты слушаешь. У меня мало сил, и я не хочу тратить их на споры. — Уриэль перевёл дыхание. — Ты хороший человек, Дмитрий. Ты добрый. Ты умный. Но ты не готов править. Ты живёшь так, будто царство — это продолжение охоты. Будто власть — это награда. Это не награда. Это бремя. Это работа, которая убьёт тебя быстрее, чем любая чахотка, если ты не будешь к ней готов.

Дмитрий стиснул зубы. Ему хотелось возразить, но он знал, что отец прав. В глубине души он знал это уже давно.

— Что мне делать? — спросил он тихо.

— Готовиться. Не завтра. Не через неделю. Сейчас. Сегодня. Ты должен понять, что твоя жизнь кончилась. Та жизнь, которую ты знал. Охота, пиры, друзья, прогулки по реке — всего этого больше не будет. Ты станешь царём. А царь не принадлежит себе. Он принадлежит державе.

Уриэль закашлялся. Глухо, надрывно. Приложил платок к губам. Дмитрий увидел на белой ткани красное пятно и побледнел.

— Не бойся, — сказал Уриэль, отдышавшись. — Это всего лишь кровь. Кровь — не самое страшное, что ты увидишь, когда сядешь на трон. Ты увидишь предательство. Ты увидишь ложь. Ты увидишь, как люди, которых ты считал друзьями, отвернутся от тебя в трудный час. Ты увидишь, как твои приказы исполняются не так, как ты задумал. Ты увидишь, как твоя доброта будет принята за слабость. Ты готов к этому?

Дмитрий молчал.

— Я спрашиваю: ты готов?

— Я… я не знаю.

— Правильный ответ, — неожиданно сказал Уриэль, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на теплоту. — Если бы ты сказал «да», я бы тебе не поверил. Никто не готов. Никто никогда не готов. Даже я не был готов, когда мой отец, Пелагиус, умирал в этой самой комнате тридцать один год назад. Я сидел перед ним так же, как ты сейчас сидишь передо мной, и думал: «Господи, я не смогу. Я не справлюсь. Я не он».

Он помолчал, глядя в окно. Там, за мутным стеклом, падал первый снег — редкие белые хлопья, тающие над тёмной водой Иртыша.

— Но я справился, — продолжил Уриэль. — Не потому, что я был умнее его. А потому, что я слушал. Слушал советы. Слушал летописи. Слушал людей, которые знали больше меня. И ещё потому, что я запомнил три вещи, которые сказал мне отец перед смертью. Теперь я скажу их тебе.

Он подался вперёд. Его глаза впились в Дмитрия с неожиданной силой, словно лихорадка на мгновение отступила, оставив место последнему, самому важному разговору.

— Первое. Власть — это не награда и не проклятие. Это инструмент. Как меч. Им можно защищать, им можно убивать, а можно положить его на землю перед собой и сказать: «Здесь я стою». Ты должен понять, для чего тебе этот инструмент. Не для славы, не для богатства, не для удовольствия. Для державы. Для людей, которые живут в ней. Для тех, кто родится через сто лет после твоей смерти.

— Второе. Ты не обязан знать всё. Царь, который думает, что он умнее всех, — глупец. Ты должен уметь слушать. Мои советники — Тимофей, Феофан, митрополит — они знают вещи, которых не знаю я. Твои советники будут знать то, чего не будешь знать ты. Не стыдись этого. Используй это.

— Третье. Самое трудное. Царь не имеет права на слабость. Не потому, что он лучше других. А потому, что его слабость — это слабость всей державы. Если ты заплачешь, заплачут твои враги — от радости. Если ты засомневаешься, засомневаются твои солдаты. Если ты испугаешься, страх расползётся по улусам, как чума. Ты можешь бояться. Ты можешь сомневаться. Но никто — никто! — не должен этого видеть.

Уриэль откинулся в кресле. Силы покидали его. Голос стал тише, дыхание — тяжелее.

— А теперь иди, — сказал он. — Иди и думай. У тебя есть ночь. Может быть, две. Может быть, больше. Но не трать их на пиры и охоту. Трать на подготовку. Читай летописи. Говори с советниками. Учись.

Дмитрий встал. Он чувствовал, как внутри у него что-то рушится и что-то строится одновременно. Он хотел что-то сказать — что-то важное, что-то, что отец унесёт с собой, — но слова не шли.

Уриэль понял. Он слабо махнул рукой.

— Не говори ничего. Слова — это ветер. Дела — вот что останется. Сделай так, чтобы мне не было стыдно за тебя перед предками. Иди.

Дмитрий поклонился и вышел из комнаты.

В коридоре, прислонившись к стене, стоял Тимофей Гостомысл — старый глава Счётной избы, служивший ещё Пелагиусу IV. Он был сух, сед и молчалив, как каменная стена. Увидев царевича, он выпрямился.

— Он говорил с тобой?

— Да, — сказал Дмитрий.

— Хорошо, — сказал Тимофей. — Тогда начнём.

Глава 2. Ночь учения

Дмитрий не спал трое суток.

После разговора с отцом он вышел из царских покоев другим человеком. Не изменившимся — ещё нет, для перемен нужно время, — но выбитым из колеи, растерянным, словно пловец, которого внезапно бросили в ледяную воду. Он механически пересёк двор, не замечая поклонов стражи, поднялся в свои комнаты, сел на край постели и долго смотрел в стену.

Охота. Пиры. Певицы на реке. Весёлые друзья. Куда всё это делось? В один миг мир стал другим. Вернее, он стал настоящим — а всё, что было до этого, оказалось декорацией, театром, в котором он играл роль, пока настоящая жизнь текла где-то мимо, за стенами дворца.

В дверь постучали. Вошёл Тимофей Гостомысл.

Старый глава Счётной избы не был похож на царедворца. Он носил простой шерстяной кафтан, не имел драгоценностей, кроме серебряного перстня-печатки, и двигался бесшумно, как тень. Ему было за семьдесят, но спина его оставалась прямой, а взгляд — острым, буравящим. Он служил ещё Пелагиусу IV, пережил трёх царей и знал о Тартарии больше, чем кто-либо из ныне живущих.

— Не спишь? — спросил он, усаживаясь на стул без приглашения. — Хорошо. Спать сейчас вредно. Во сне человек забывает страх. А тебе полезно бояться.