Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 107)
В кабинете появился Канзафаров, и более того - каким-то извилистым движением проскользнул и встал у печки Никодимка. Ему страх как было любопытно, что за молодую девицу привезли к барину на ночь глядя.
- Сударыня, как вы нашли господина Савина? - первым делом, помня, что Варенька сорвалась и помчалась к человеку, уже второй раз спасшему ее из беды, спросил Архаров. - За ним в моем доме превосходный уход, господин Воробьев дважды в день навещает, рана заживает…
- Ах, господин обер-полицмейстер, кабы мне кто сказал, что вы у себя своих полицейских лечите! - перебила Варенька. - Я не знала, что такое возможно, право, не знала!
Рассказывать при свое особое отношение к Федьке Архаров не стал.
- Я, сударыня, рад вашему визиту, потому что вы убедились, что господин Савин выздоравливает, - с большим достоинством приступил к делу Архаров. - А теперь, коли ответите на некоторые вопросы, буду вам весьма признателен. Вы знаете, для чего я приезжал к госпоже Долгоруковой…
- Искали, кто потерял какую-то крамольную бумагу, а ее никто не терял, ваши люди обознались, господин обер-полицмейстер, - с полной уверенностью заявила Варенька. - Анна Сергеевна очень строго дом ведет, никто бы не посмел.
Архаров вздохнул - он уже видел, что за особу персоны дамского сословия заполучил в свой кабинет. Собственно, он это знал и ранее. Девица, что удирает к проигравшемуся в крапленые карты жениху, прихватив с собой драгоценности, - соединяет в себе возвышенное благородство, горячую кровь и беспредельную простоту души, Клаварош на сей предмет использует французское слово «наив», а Саша Коробов - слово «инженю», которое, сдается, у галантных французов означает просто дуру…
- Именно так, из дворни, сударыня, никто бы не посмел, - согласился обер-полицмейстер, - бумагу сию потеряла сама Анна Сергеевна. Тому есть свидетели. И вот причина, по коей она чувствовала во время моего визита известную неловкость.
Архаров подозревал, что Варенька, желающая видеть в людях лишь добродетели, без малейшей примеси порока, была довольно заинтригована появлением полиции в Кривоколенном переулке, чтобы спуститься из комнат с занавешенными окнами и тихонько простоять у дверей все время визита.
- Анна Сергеевна?! - воскликнула Варенька, ахнула, вдруг покраснела и закашлялась.
В кабинете начался переполох. Левушка кинулся усаживать гостью, Архаров орал, чтобы Никодимка принес воды, Саша требовал для Вареньки теплого питья, и, наконец, приступ кончился - только девушка осталась сидеть, прижимая руку ко рту. Не сразу догадались, что ей нужен платок.
- Ну, как ты додумался - сразу, с места в карьер, ей такое говорить? - шепотом ругал Архарова Левушка. - Она княжну «маман» называет, а ты со своими манифестами…
Но, как ни странно, эта суматоха всех как-то сблизила, и Архаров уже смог задать придуманный заранее вопрос:
- Слухи ходили, сударыня, что вы уехали в Санкт-Петербург и обвенчались с его сиятельством князем Гореловым, так можно ли вас поздравить с тем…
- Милостивый государь Николай Петрович! - уже не порываясь звать Архарова исключительно господином обер-полицмейстером, отвечала Варенька. - Я ненавижу и презираю ложь! Всякую ложь, какая только возможна! Вы знаете, я больна, и хотя в горах воздух оказался мне полезен, я не знаю - суждено ли мне прожить еще десять лет, или же я до Рождества не доживу. В моем положении ложь почитаю гнусной, сама до нее не унижаюсь, и когда кто при мне лжет - тот мне более не друг! Даже коли свадьба была уж решена…
- Но, насколько мне известно, у вас есть покровители, которые желали бы этого брака, - намекнул Архаров, а Левушка с Сашей переглянулись.
- Ложь мне противна, - повторила Варенька. - И я оставила князя, хотя матушка моя желала видеть меня княгиней и благословила меня…
- Вы, стало быть, встречались со своей матушкой? - стараясь соблюсти спокойствие, спросил обер-полицмейстер.
- Да, для того меня привезли в Санкт-Петербург. Я встретилась с ней тайно, меня ночью доставили в какой-то дворец, она была в маске… Николай Петрович, что вы так глядите?…
- Как при вас называли эту даму? - встрял Левушка, безмерно взволнованный.
- Тучков, уймись, - приказал Архаров. - Итак, матушка ваша благословила вас, и решено было венчаться в Москве?
- Да, в Москве, с тем, чтобы потом выехать навстречу батюшке моему… Так матушка решила…
Левушка вскочил со стула с вопросом на устах. Саша тоже невольно сделал шаг к столу.
- Молчи, Тучков! - прикрикнул Архаров. - Сударыня, сие решение… сие приказание вашей матушки… Давно ли вы с ней встречаться изволили?
- Зимой, сударь, мы ехали на санях. Или нет, уже настал Великий пост… Нет, не наступил еще, а поехали в Москву сразу после Пасхи. Мы собирались зимой ехать, но что-то не сложилось, князь сперва торопил, потом сказал - следует подождать несколько, - объяснила Варенька. - Я думала, он потому не торопился, что дом еще не был отделан.
- Он что же, хотел сразу привезти вас к себе на Знаменку? - спросил Архаров, удивленный таким поворотом дела. Он впервые слышал, чтобы невеста еще до венчания поселилась в доме жениха. Однако воля матушки - великое дело…
С одной стороны, все совпадало - князь устроил Вареньке встречу с матушкой зимой, когда самозванец одерживал победы, и поездка навстречу «батюшке» была отложена, когда победы прекратились. Но с другой стороны - что тут за тайная игра? Неужто государыня затеяла интригу, используя для переговоров с маркизом Пугачевым свою дочь? Коли так - она знает, что против нее выступил законный и чудесным образом спасенный супруг… этого только недоставало…
Он вспомнил великое беспокойство князя Волконского. Выходит, оно имело основания? Но в таком случае пуля в лоб - удел и самого Архарова. А этого он никак не хотел.
- Нет, мы приехали не на Знаменку, - возразила Варенька. - Я даже не сразу догадалась, где этот дом, потому что сперва почти не выходила. Мы ездили кататься…
Тут она несколько смутилась, вспомнив восторг в Федькиных глазах. И далее воспоминание повлекло ее в ту ночь, когда она, сбежав и надеясь найти приют в доме воспитавшей ее княжны Шестуновой, на самом рассвете встретила чуть ли не посреди Воздвиженки этого отчаянного архаровца, как оказалось - именно ее там ожидавшего… а по пятам за ней уже неслась карета князя Горелова…
- Сударыня, - сказал обер-полицмейстер, внимательно на нее глядя, - я вижу, что вам претит всякая ложь, и именно потому прошу вас припомнить - не было ли во время ваших странствий, сперва в Петербург, потом в Москву, а также за время вашего пребывания в Москве чего-то, что показалось вам, с вашей любовью к правде, несколько, я бы сказал, сомнительным?
- Да, Николай Петрович, - помолчав и подумав, произнесла Варенька. - Начиная с запаха, который шел от глазетового платья матушки моей… Я придаю более значения запахам, нежели они того заслуживают, это из-за болезни, из-за моей возбудимости, Николай Петрович…
Архаров вздохнул. Ему стало безмерно жаль эту девицу Пухову, странным образом замешавшуюся в интригу государственной важности, эту худенькую, с настоящим, но подтверждающим ее нездоровье, румянцем девицу, чья открытая душа могла вот-вот, одолеваемая отвращением к лжи и грязи, вернуться в свое небесное отечество. И даже такая странная мысль родилась: коли бы Варенька была не столь загадочного происхождения, ее следовало бы взять к себе, уговорить венчаться, чтобы в особняке на Пречистенке она оказалась наконец в безопасности, окруженная заботой, и никакая мерзость мира не касалась бы ее более.
- Я также весьма чувствителен к запахам, - согласился обер-полицмейстер. - Тучков, Коробов… и ты, Канзафаров… в вас нет более необходимости.
Обиженная молодежь гуськом вышла из кабинета. Зная повадки своего камердинера, Архаров потянулся взглянуть, нет ли его за печкой, и Никодимка, поймав насупленный взгляд, безмолвно исчез.
Между ними был широкий стол, по архаровскому обыкновению пустой: в полицейской конторе бумаги приносили и забирали канцеляристы, дома ими занимался Саша и прятал их в старый шкаф-бюро, предмет вечных Левушкиных издевательств: на нем были нарисованы нимфы в колеснице, запряженной лебедем, а одежд на тех нимфах не имелось вовсе. Архаров и сам знал, что шкаф пора подарить кому-нибудь из канцеляристов, но все руки не доходили совершить доброе дело.
Архаров облокотился о стол и внимательно глядел на Вареньку, а она ждала, что же последует за изгнанием посторонних.
- Я потому и не люблю дамского общества, что нос мой от него страдает, - признался обер-полицмейстер. - У всякой - свое притирание, да еще помада и пудра пахнут невыносимо…
Варенька улыбнулась.
- А вы, сударь, не замечали, что иная особа присваивает себе запах, который ей так же пристал, как вам - чепец моей маман? - спросила она.
- Вы были в Воспитательном обществе?
- Да, лет до тринадцати, потому я и знаю Анну Сергеевну. Любимицей я у нее не была, но в Москве, когда мы встречались, я видела ее радость. Меня отдали туда десятилетней, до того я жила далеко, даже не умею объяснить, где, у доброй бабушки Натальи Андреевны, но бабушка умерла… А забрали из Смольного из-за болезни, я не могла соблюдать распорядок, вы знаете - девиц там воспитывают в строгости, умываться можно лишь холодной водой… Болезнь моя обострилась. Меня привезли к Марье Семеновне, и она мне истинно сделалась как родная… право, Николай Петрович, я же никогда не лгу…