Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 106)
- Мне только перед вами стыдно, - продолжала Варенька. - Вы меня спасали, вы за меня чуть жизнь свою не отдали, а я - кто? Я ничуть не лучше тех девиц, что сегодня одного любят, завтра - другого, а замуж выходят для того, что жених богат и в чинах. Я обманулась, и обманулась жестоко. Меня Господь покарал за то, что я обещала верность - а соблюсти не умела. Это было, как будто я душу свою потеряла, как будто ангел-хранитель от меня отлетел…
Федька решительно ничего не понимал.
- Я никого более видеть не желала, и вдруг мне сказали, что вы, сударь, ранены… и душа моя проснулась… Простите меня, ради Бога! Я не желала этого… я вас узнала тогда и обрадовалась… я жизнью вам опять обязана… и более, нежели вы думаете… Сколько бы ни прожила - каждый день Богу за вас молиться буду! Ведь вы Феодор, а которого Феодора память?
Этот взволнованный шепот достигал слуха - но не достигал ума. Федька все еще не верил глазам своим, и лишь горячая восковая капля, упавшая на руку, убедила его - Варенька впрямь здесь и сейчас, в этой комнатушке, говорит с ним и, статочно, прощается…
- Сударыня…
- Молчите, не старайтесь меня отговорить. Я слово свое должна соблюсти. Я клялась, что ввек у меня иного жениха не будет, кроме Петруши, и что же?… Нет, коли я в миру не могу удержаться от соблазна, то пусть меня обитель примет, там я буду о нем молиться!… И о вас…
- Сударыня…
- Я только вас видеть хотела, до других мне дела более нет! Вы меня от смерти спасли…
Федька резко приподнялся на локте и едва не ткнулся губами в Варенькино лицо.
- Нельзя же так! Нельзя вам в обитель! Ни в чем вы не виноваты! Не смейте так думать…
- Нет, нет, вы не знаете… я ведь поддалась, не устояла… я, помните, вам обещала, что буду век ему верна?… А сама?…
Федька, конечно же, помнил все, о чем они говорили в том заваленном подвале, откуда он прорывался вверх.
- Ну так что же? - спросил он безнадежно. - В келье-то другие соблазны, их там еще больше, вы не знаете…
Сам он знал об этом от Устина, который, покидая Лубянку, с гордостью говорил, что избирает трудный путь, что коли к мирянину один бес приставлен - его смущать, то к монаху - сто бесов, и все без дела не сидят.
- Нет, нет, я должна смирить себя, вы не знаете… Он ведь меня околдовал, я его во всем слушалась, а он лгал мне безбожно, а коли я бы не узнала, что он лжет?…
Федька ничего не понял, только ощутил опасность - Вареньку нельзя было отпускать ни в какую обитель.
- Нельзя вам туда. Там строгости, а у вас грудная болезнь, опять кровью кашлять будете, - напомнил он.
- Ах, да скорее бы! Я сейчас не могу за Петрушу даже свечку поставить, нельзя, говорят - грех, но там - там-то я смогу за него молиться? Я вымолю его! Вы только простите меня, что из-за меня у вас такая беда… и ничто более меня не удержит!… А вас, сударь, я вовеки не забуду!
Сбылась безумная мечта - Варенька, в отчаянии плохо понимая, что дозволено и чего не дозволено благовоспитанной девице, поцеловала Федьку в щеку и, быстро поднявшись, отступила к двери. Взяв свечу в левую руку, правой она Федьку перекрестила - и пропала!
- Стойте, стойте! - закричал Федька, пытаясь подняться с постели. - Кто там есть?! Держите ее! Не пускайте! Нельзя ей!
В комнатушку ворвался высокий кавалер.
- Молчи, дурак! Сбесился, что ли?
Федька узнал поручика Тучкова.
- Что это? - растерянно спросил он. - Я что, во сне кричал? Она мне снилась? Ваша милость!
- Снилась, видать, - успокоил Левушка. - Ложись ты, ради Бога. Может, тебе какой микстуры дать? Вон Матвей целый штоф оставил. Дай-ка я тебя напою - и полегчает.
Левушка угадал - в штофе была разведенная опиумная настойка, позволяющая спать, не ощущая боли.
Дав Федьке дозу, от которой и слон бы на месте заснул, Левушка посидел с ним еще несколько минут, успокаивая и обещая, что коли слушаться доктора Воробьева - то через неделю уже можно и до Рязанского подворья доехать.
Потом он вышел в сени, где стояли у подножия лестницы Степан Канзафаров и Варенька в длинной шелковой накидке.
- Какая я неловкая, - сказала огорченная Варенька. - Он ранен, а я к нему с глупостями… что он, как он?…
- Я ему микстуру дал, сейчас заснет, - несколько подражая Матвею, молвил Левушка. - А теперь, сударыня, пожалуйте наверх, в кабинет. Господин Архаров желает вам несколько вопросов задать. Не бойтесь, сударыня, господин Архаров знает, как вести себя с девицами…
И точно, подумал Левушка, знает, коли ловко выманил эту сумбурщицу из дома княжны Долгоруковой.
Варенька задумалась.
- Вы при нашей беседе будете? - спросила она.
- Буду, разумеется. Вам, сударыня, кто-то наговорил, будто подчиненные господина Архарова плохо воспитаныи что сам он страшнее чумы, - с досадой отвечал Левушка. - Кабы госпожа Долгорукова вашей встрече с обер-полицмейстером не препятствовала, все было бы, как в свете делается - вы бы в присутствии пожилой дамы с господином Архаровым беседовали сколь угодно долго. А у нас тут пожилых дам нет, но наедине с мужчиной вам быть не придется…
Варенька, решившись, стала подниматься по лестнице, Канзафаров без спросу пошел за ней. Он все еще видел в Вареньке невесту своего покойного хозяина и полагал обязанностью защищать ее всюду, даже в особняке обер-полицмейстера. Левушка поглядел на эту пару снизу, хотел было оставить Степана внизу, но передумал - Варенька знала, что это денщик Фомина, знала также, как он пытался ее спасти, и коли ради ее доверия придется посадить в кабинет Канзафарова, то и пусть… лишь бы не пришлось среди ночи искать пожилую даму с безупречной репутацией!…
Сам он был немного разочарован встречей.
Портрет на груди сделался ему привычен и даже необходим - он часто глядел на крошечное красивое личико, на девушку-дитя с печальными глазами. Точно так же ему, всегда бодрому и готовому веселиться, нужны были песни господина Попова, написанные словно бы от лица несчастного любовника. И он вполне искренне и бодро пел, сам себе аккомпанируя на клавикордах, такой, к примеру, нежный куплет:
Далее в песне следовало удивительное воспоминание о будущем - любовник прежалостными стихами рассказывал, как он умрет с именем своей красавицы на устах; она же, равнодушная, явится к гробу, чтобы произнести краткую эпитафию. И все это Левушка превосходно изображал голосом и аккордами, да так, что у самого порой слезы на глаза просились. Однако было это особой утонченной игрой души, и коли бы не красота слов, не красота музыки, то и не разыграла бы душа сама для себя сию трагическую пастораль.
Живая Варенька, не столь прекрасная, как на портрете, болезненная и сумбурная, не вовремя произносящая возвышенные речи, та Варенька, которую он встретил в переулке у калитки, которой не сразу сумел объяснить, кто он таков и для чего тут бродит, показалась ему в эту ночь даже недостойной своего мечтательного живописного образа. И Левушка, доставив ее в архаровский особняк, все время пытался понять - для чего же он все это время не расставался с миниатюрой? Совесть, однако, подсказывала: миниатюра спасла ему жизнь, а неблагодарность - грех. И он был смущен, как бывает смущен всякий, раскрывши кошелек, где должны лежать золотые червонцы, но обретши там медные пятаки.
Не давая воли таким странным размышлениям, Левушка взбежал по лестнице - как и положено длинноногому вертопраху, через две ступеньки.
Архаров при полном параде, блистая золотым шитьем, сидел за столом и с любопытством глядел на дверь. Девушка, которую Левушка с Канзафаровым привезли к нему, возможно, была единственной законной наследницей российского трона. Стоило подумать об этом - делалось жутковато. И ведь даже неизвестно - как ее принимать. Дамы в гостях у Архарова бывали, но приезжали с мужьями и днем, усаживали их в гостиной, Меркурий Иванович знал, как это делается. А вот ночью… кофей, что ли, велеть изготовить?…
Никодимка в дорогой ливрее торчал снаружи, чтобы соблюсти приличие и доложить о гостье. Посылать его возиться с кофейником - нелепо, а только он и умел приготовить напиток должным образом, чтобы аромат заполнил весь особняк. А подавать конфекты со сладостями без кофея тоже как-то странно - словно малое дитя в гости принесли…
Саша, тоже принаряженный, стоял у расписного шкафа-бюро. Он все приготовил - бумагу, свежие чернила, несколько новых перьев собственноручно заточил по своему вкусу. Словом, являл собой прекрасного секретаря - и только отрешенный вид свитетельствовал, насколько он сейчас томится без своих астрономий.
Дверь открылась - и Никодимка, вроде бы вышколенный, доложил радостно и с совершенно неожиданними выкрутасами:
- К вашим милостям особа персоны дамского сословия изволят пребывать! И господин поручик Тучков при ней тут же состоит!
Архаров понял, что пора привлекать к воспитанию Шварца и Ваню Носатого.
Но Никодимкина дурость пошла на пользу делу. Варенька невольно засмеялась. Так, смеясь, и вошла, а обер-полицмейстер встал и достойно поклонился.
- Вот, Николай Петрович, госпожа Пухова, как вы изволили предусмотреть, - сказал, появляясь в кабинете, Левушка. - Мы встретили госпожу Пухову у дома ее сиятельства, предложили воспользоваться экипажем. Госпожа Пухова любезно согласилась…