Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 108)
Архаров покивал головой.
- Я еще в бытность Преображенского полка поручиком был в благородном собрании, сперва слушали домашний концерт, потом подавали напитки. Там сидела девица лет шестнадцати, она где-то раздобыла восточные благовония и употребила их не в меру. Казалось, старая толстая боярыня, желающая нравиться молодым махателям, сидит за моей спиной…
- Нет, нет, я об ином… Бывают благородные ароматы, а бывают простонародные…
Варенька говорила правду - и Архаров согласился: да, разумеется.
- Матушка моя была в глазетовом платье, которое пахло… вы верно изволили сказать о махателях… - Варенька несколько смутилась. - Это был нехороший запах, запах для мужчин, а не для себя, все равно что на людях оголиться…
Варенькино правдолюбие Архарова несколько смутило. Он вовремя вспомнил, что рассказывал Левушка про монастырок - живут они в неком особенном мире, где музыка и благородные чувства составляют смысл жизни. Навещая сестрицу свою Маврушу, он наслушался возвышенных глупостей и уже всерьез забеспокоился, удастся ли для столь неземной девицы сыскать жениха.
- То есть, ваша матушка должна была предпочесть более скромный запах?
- Да, я поняла это уже потом, когда князь привез меня в свой новый дом, мы ведь поселились не на Знаменке, но это было по просьбе матушки… Я только в ту ночь, когда убежала оттуда, поняла, что это была за улица. В этом доме, Николай Петрович, меня держали в одном крыле, в другое не пускали, но я пошла - и там живет женщина, которая как раз желает нравиться мужчинам! Я видела ее наряды, я ее тоже видела, а князь потом объяснял, что это метреса его родственника, и сам родственник тоже, оказалось, жил в одном со мной доме вместе со своей метресой, и это от меня скрывали, ну не диковинно ли?
- Тот же самый запах? - переспросил Архаров.
- Я не знаю, но он вызвал во мне то же чувство, то же неприятное удивление, как ежели б, раскрыв книгу и ожидая увидеть в ней благородные стихи, читаешь басню о пьяных извозчиках!
Столь возвышенные рассуждения Архарову показались странными, но Варенька не лгала - она и вправду, поверив обер-полицмейстеру, говорила откровенно.
- А где, коли это не тайна, новый дом его сиятельства? - спросил Архаров.
- Какая ж тайна? Не доходя Сретенских ворот, не по той стороне, где монастырь, а по той, где уж начали разбирать старую стену… выкрашен в желтый и белый цвет…
Архаров недавно проехался верхом с Абросимовым, Захаром Ивановым, драгунским майором Сидоровым и адьютантами Волконского, оглядывая те немногие московское укрепления, от которых ожидалась хоть какая-то польза, и с горечью отметил: даже артиллерию взгромоздить не на что. На валах Белого города, которые уже давно Волконский собирался убрать, а место засадить деревьями, возвышались груды камня, полузанесенные землей и мусором, с весны прораставшие травой, куда окрестные обыватели выпускали скотину - коров и коз, а зимой дети катались с них на салазках. Достойную оборону против самозванца они представляли, до того достойную, что вся поездка вдоль валов сопровождалась унылой обер-полицмейстерской матерщиной. И сейчас эта беда, понятое дело, пришла на ум.
Однако бело-желтый дом там, помнится, был всего один…
- Прелестно, - проворчал, хмурясь, Архаров. - Прелестно, прелестно…
- О чем вы, Николай Петрович?
Архаров помолчал, собираясь с мыслями.
- Вы, сударыня, в очень неприятную историю угодили. Видите, я вам тоже не лгу. Его сиятельство скверную интригу плетет…
- Да я уж догадалась! - воскликнула Варенька. - Я ввек к нему не вернусь! И венчанию нашему не бывать! Я так и маман сразу сказала! На случай, коли он станет домогаться… А когда бы вы, Николай Петрович, помогли мне уехать из Москвы и поступить в обитель, я бы до самого последнего дня за вас Бога молила!
- Погодите, сударыня, будет вам и обитель. Но сперва знаете - в доме своей маман вы тоже не безопасны. Князь потому вас там и не трогает, чтобы вы жили спокойно и никуда более не бегали. Настанет день, когда Анна Сергеевна сама его к вам за руку приведет. Коли бы вы оказались у Марьи Семеновны, она бы вместе с вами могла уехать в неведомом направлении, а княжна Долгорукова бережет вас для этого жениха. Вы мне верите?
- Верю, - подумав, сказала Варенька. - Но куда же мне идти?
- А никуда идти не надобно. Сейчас вы останетесь здесь, а завтра утром я сам отвезу вас в дом его сиятельства князя Волконского, где княгиня никому вас не даст в обиду. Но мне будет необходима ваша помощь. Обещайте, что, когда за вами приедет от меня поручик Тучков или даже Канзафаров, вы отправитесь с ними без препирательств.
- Обещаю, - неуверенно произнесла Варенька. - Только… что в Санкт-Петербурге об этом скажут?…
Архаров и сам хотел бы знать, что скажут об этом в Санкт-Петербурге. Однако подозрение, родившись, уже крепло, уже обрастало подробностями, которые цеплялись одна за другую. И возникало весьма стройное сооружение.
Он встал и позвал Никодимку.
- Беги, дармоед, буди баб, надобно устроить на ночлег госпожу Пухову. Пусть ей все лучшее дадут, пусть Иринка ей прислуживает. В третьем жилье, справа, есть подходящие две комнаты - так в дальней пусть спальню сделают, а в передней пусть сама Иринка ляжет, и… и Авдотья также. Пошел, исполняй.
Архаровский особняк тем был хорош, что в нем вечно происходили всякие недоразумения. Где бы еще догадались незадолго до рассвета перетаскивать кровать из первого жилья в третье? Однако перетащили, раздобыли и туалетный столик, и кресло, и много чего иного, а Дарья достала в своих запасах кусок батиста и за час изготовила скромный, зато свежий ночной чепец.
Пока бабы укладывали Вареньку и ложились сами, Архаров с Левушкой составляли диспозицию. Саша сидел рядом, готовый писать под диктовку, но диктовать пока было нечего.
- Вызвать Дуньку и отправить ее в Лефортово, - говорил Архаров. - Где-то там околачивается эта актерка Тарантеева. Она нам нужна - и нужна живая. Надобно, чтобы Дунька ее отыскала и привела. Кроме нее, никто этой актерки не знает, да она ни с кем другим и говорить не станет.
Тут ему вспомнилось, как шли вместе к Сретенке, как шалила переряженная Дунька, заставляя его на каждом шагу улыбаться, как легко она двигалась в мужском костюме. Всякую он ее видывал, да… Но кто бы сказал, что Дунька-мальчик, юный вертопрах, никак не более шестнадцати лет, окажется занятнее всего? До такой степени занятнее, что посреди важного разговора с Левушкой Архаров испытал совершенно ему сей час не нужное волнение в крови.
- К Дуньке я схожу сам, - пообещал Левушка. - Господин Захаров меня знает, и…
- Вот потому-то ты к ней и не пойдешь. Он уж точно вообразит тебя махателем, - возразил Архаров. - Дуньку вызовет моя Авдотья или Дарья. Там же сейчас Марфа обитает, прячется от своего кавалера. Вот баба как будто к Марфе придет и для Дуньки словечко передаст. Марфу, кстати, тоже мне повидать надобно…
Размышляя, как образовалась ошибка, из-за которой он понесся по воображаемому следу Каина в заговоре, Архаров вспомнил и все свои сомнения, возникшие, когда Марфа сдала ночных гостей, что привезли ей награбленное добро.
- Взял бы ты Дуньку на содержание, право, - сказал Левушка. - Девка красавица. Ей не Захаров нужен. А она, сдается, к тебе охотно бы пошла.
- Ты тетрадку получил? - спросил обер-полицмейстер.
Трагедию «Самозванец» в канцелярии кое-как склеили, и Архаров обязал приятеля как человека, в Петербурге посещающего театр, разобраться, что означают зачеркнутые стихи. Саша сумел разве что пометить в томике с трагедиями их место, но ничего не мог сказать о смысле этих изменений.
- Вперед, коли дашь мне таковое поручение, я тебе счет выставлю, - пригрозил театрал. - Сумароков, в Москве сидючи, уж не понимает, в котором он веке пребывать изволит! Каждый стих - словно его, как бревно из лесу, упряжкой по кочкам волокут! Так разве в прошлое царствование писали! Вон сама государыня - даром что немка, а как легко и вразумительно пишет!
- На то у нее секретари есть, - буркнул Архаров.
- Нет, Николаша, я слышал, как она говорит. Иная московская просвирня столько поговорок и прибауток не знает, сколько ее величество. Так вот, тетрадка твоя… Как бы объяснить?… Вот ты, скажем, сидишь в комнате, а за стеной люди беседуют. Можешь ли ты по беседе сказать, кто таковы?
- Могу, - поразмыслив, молвил Архаров. - Мужского или женского полу.
- А, скажем, сидит там женский пол. И ты слышишь… - тут Левушка весьма похоже передразнил бойкой московский говорок: - «А ты, матка моя, страмница и охальница злохоманная! Смытарилась с окоянным барчуком, лиходейка! И за то тебя черти в аду драть станут!» Кто сия особа?
- Сия особа у Сухаревой башни пряжей торгует да вести переносит! - невольно улыбнувшись, сказал обер-полицмейстер. - Да при чем тут Сумароков?
- Вот ты разумеешь, а Сумароков не разумеет. И, когда читаешь или же в театре видишь его трагедии, у него все герои на один лад вопят. В комедиях-то он иначе пишет. А речь героя или героини должна о нем или о ней нечто важное сообщать. Вон, глянь. Самозванец должен про себя вопиять: «Я к ужасу привык, злодецством разъярен, наполнен варварством и кровью обагрен». Кто ж так про себя скажет? Коли найдется такой чудак, его свяжут да к доктору свезут. Матвей как-то сказывал - таких холодной водой лечат. И вот всю трагедию кто-то старательно измарал, приводя в менее безумный вид. И злодей уж не умом повредился, но вполне достоверен. И оттого еще более страшен. Но желал бы я знать, что означает сие…