Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 105)
- Мишель… - сказала она, - я прошу тебя.
- Выйди ненадолго, любовь моя, - повторил он свое приказание.
Иван Иванович не возражал - похоже, он и сам желал наконец разговора с глазу на глаз. Тереза встала и без единого слова вышла из спальни, прикрыв за собой дверь.
Первое, что пришло ей на ум, когда она оказалась в кромешном мраке, - бежать! Бежать отсюда, спрятаться где-нибудь, и тем разорвать странную свою связь с Мишелем Ховриным, связь, которую объяснить было невозможно - как если бы в Терезе сосуществовали две души, прошлая и нынешняя, и на всякое появление Мишеля отзывалась ее прошлая душа, пронизанная мажорными музыкальными аккордами, потом же, опомнившись, обретала дар речи душа нынешняя, и если прошлую Тереза могла бы сравнить с птицей, которая вся - в своем хрустальном голоске, то нынешнюю - разве что с кротом, который, лишенный зрения, роет и роет некий узкий ход, роет его и роет, и есть робкая надежда, что он выберется на свет Божий, да только сам этого не уразумеет…
Но бежать ей было некуда - за годы, проведенные в Москве, она не нажила знакомцев и подруг. И вдруг она забыла, сколько шагов до лестницы. Днем она сделала бы эти шаги и сбежала по ступеням, совершенно не глядя под ноги, но сейчас ей мешал двинуться страх. И она невольно слышала голоса в спальне - иные русские слова были невнятны, иных она просто не знала, но поняла главное - они, кажется, смогут договориться.
И от этого страх делался еще сильнее - потому что человек, умеющий вдруг приобрести такую власть над другим человеком, - либо ангел небесный, либо представитель совсем иной силы, и последнее - вернее.
Мишель, выставив Терезу, вздохнул свободнее. Он побаивался ее вмешательства. Да и были вещи, который ей слышать не следовало.
- Ну так что ж, сударь?
- Ты сам сказал, Иван Иванович, что я умен и свою пользу понимаю. Государей менять - это лишь Алехану Орлову с братцами удалось, да и то - покойный государь мало кому своим царствованием угодил, а нынешняя государыня приверженцев множество имеет. И я толковал князю…
- Говори уж, коли начал, Михайла Иваныч, - ободрил непонятный гость. - Я не поп, епитимьи тебе за крамолу не будет. Я всякое слышал.
- Я ему толковал - довольно того, что этот маркиз Пугачев с нашей помощью в Москву войдет. Пробудет он тут недолго, да за это время мы много чего успеем. А там - мир велик… И не все ли нам будет равно, кто в России на престоле? А он мне опять про Петра Федоровича да про справедливость… что денег в эту затею вложил, что голштинцам переплатил… Да только он в тепле и в роскоши справедливость воцарял, а я-то Бог весть где мотался, людей, что генерал из-под Самары, не то Сызрани, привел для дела готовил, вот - еле жив остался!
- Что ж так-то?
- Привести-то он людей к Москве привел, дрянь людишки, а других-то нет. Он с покойным государем охотиться вместе ездил и знал, где людишек можно спрятать. Сам же я и напросился к ним ездить, думал - мой отряд будет, договорюсь… черта с два!… Потом, когда его опять нелегкая чуть ли не Оренбургу потащила, я тем людям провиант возил, сговаривался… Полицейские драгуны нас оттуда выбили, я из саней выскочить успел, лесом двое суток шел по пояс в снегу, заблудился…
- С Виноградного острова, что ли? - спросил Иван Иванович. - Ну, вот все и сошлось. Там, в лесу, стало быть, и сподобился своей лихорадки? Не гляди на меня так, я ж сказывал - многое знаю, а до мелочей еще не добрался. Жаль - людей погубили…
- Самому жаль… Других взять уж негде…
- Так, сударь. Что сказал - похвально. Однако не так просто сего Петра Федоровича в Москву впустить. Князь Волконский, поди, стафет за стафетом в Петербург шлет, полков просит. Стало быть, задумали вы Москву поднимать. И, я чай, заготовили оружие. Да только людишкам оружие давать - такая кутерьма пойдет, и Боже упаси… Мне про мародеров сказывали, как они в чуму дома грабили, - то же самое выйдет.
- Нет, Иван Иванович, вот тут-то князь все обдумал, - сказал Мишель. - Поднимать он будет не чернь, не фабричных, не пьянь кабацкую, а господ. И те уж, получив оружие и вооружив дворню, составят ополчение, в коем не будет места неповиновению и станут исполняться приказы…
- То-то князюшка порадуется, узрев рожу самозванца… Да не все ли тогда уж будет равно - а, Михайла Иваныч? Ну что ж. О тех налетчиках на Виноградном острове не горюй - туда им и дорога. Я своему слову хозяин - и сам, и людишки мои тебе в твоем деле помогут. Обдумай все обстоятельно. А когда начнется заварушка - князь-то тебе, поди, уж не больно будет нужен? Э?
Иван Иванович тихо засмеялся.
- Жди от меня человечка завтра же, - сказал он. - Знак будет такой - господин Осипов-де кланяется. С человечком моим уговоришься - коли нужна карета, дашь знать - будет карета. Деньги трать - денег я еще пришлю. Красавке своей платье купи. Ну, Михайла Иваныч, Господь с тобой.
И тут за дверью произошло нечто странное - Тереза даже вздрогнула, так резко закричал Мишель:
- Оставь! На что тебе?!
Дверь распахнулась, быстро вышел Иван Иванович со свечкой в руке.
- Тереза, не выпускай его! - неслось из спальни.
Иван Иванович проскочил мимо Терезы и сбежал по лестнице.
Только его и видели.
В дверном проеме возник Мишель в белых портках и расхристанной рубахе. Он держался за косяк, и неудивительно - те семь шагов, что он быстро сделал от постели до порога, были для него в новинку, и, как у всякого залежавшегося больного, у него несколько закружилась голова.
- Мишель!
- Что ж ты? Тереза, он конверт унес! С пола подхватил - и унес! О Господи! Что ж это такое было?! Колдун он, что ли? Тереза!
Тереза обняла возлюбленного и, позволяя ему опираться о свое плечо, повела обратно к постели.
Больше всего на свете ей хотелось, уложив Мишеля, уйти из этого дома навсегда. Не оборачиваясь. Молча. Идти, пока коленки не подогнутся. Ни жалости, ни боли душевной, ни даже тревоги в ней уже не осталось.
Тем более - любви…
Летняя ночь была для Федьки исполнена невыразимой тоски. Он лежал и прислушивался - где-то неподалеку пели и смеялись молодые голоса, он же был еще по меньшей мере на неделю прикован к постели.
Молодым голосам было не до отрядов самозванца, которые того гляди могли возникнуть чуть ли не у самых Варварских ворот. Жизнь для них состояла сейчас из вечной игры, затеваемой двумя юными существами, уже угадавшими друг друга и плетущими хитрые цепочки, чтобы друг друга попрочнее приковать. Прочее не имело значения.
Таков же был сейчас и Федька - вот только цепочек не мастерил, потому что невозможно же, в самом деле, простому полицейскому привязать к себе девицу из благородного сословия, которой прочат князей в мужья.
И он в уме сочинял некую повесть, на манер романов о Бове-королевиче или о преславном матросе Василии Кариотском. Это чтение, причем книги даже не всегда были печатными, чаще - рукописными, появлялось порой у лубянских грамотеев, и там-то на последней странице матрос мог дослужиться до венчания с королевной.
Федька представлял себя лихим кавалером, мысленно рубился с какими-то чернорылыми злодеями, пуская в ход подсмотренные у поручика Тучкова лихие шпажные выпады, и кого-то отбивал у врагов, спасал некую высокопоставленную особу, за что тут же прямиком из Москвы попадал в Санкт-Петербург, во дворец (дворец был вроде парадных апартаментов князя Волконского). Там ему навстречу выходила сама государыня (портреты государыни Федька, конечно же, видел, они висели обыкновенно в присутственных местах, и ему нетрудно было представить молодую красивую женщину с напудренными волосами и в горностаевой мантии). Государыня спрашивала, какой награды сей отважный кавалер желал бы удостоиться, и кто-то (Архаров, поди) подсказывал сзади: проси орден, проси деревню, проси дом в столице, проси того и другого… Тут Федька улыбался (он знал, что улыбка у него белозуба и хороша, государыне должна понравиться) и звонким голосом объявлял: ничего-де ему не надобно, кроме… Тут-то мечта обрывалась - ему вдруг делалось неловко и стыдно выговорить Варенькино имя и прозвание.
В таком полусонном мечтательном состоянии, уже не государыню в горностаях видя перед собой, а почему-то прачку Дарью, что по приказу Архарова вместе с прачкой Авдотьей за ним ходила, Федька услышал шаги. Кто-то подошел к двери и остановился. Шаги были легкие, а Дарья и Авдотья, бабы дородные, ступали тяжко, Матвей тоже не порхал мотыльком, Архаров - само собой, к тому же, мужские туфли были оснащены толстыми каблуками. Чуть погодя дверь отворилась и в комнатушку проник слабый свет.
Потом Федька увидел в дверном проеме темную фигуру. Не сразу он понял, что это женщина со свечой в руке, прикрывающая огонек ладонью. Он вгляделся - света хватило лишь на лицо, и это было лицо Вареньки Пуховой.
Федька глазам своим не поверил и поднял руку, чтобы перекреститься, да так и замер - ощутил от противопоказанного пока движения боль и понял, что все - наяву…
Варенька вошла в комнатушку и опустилась на колени у изголовья Федькиной постели. Свечу она подняла так, чтобы лучше видеть раненого.
- Лежите, лежите, - прошептала она. - Я всего лишь сказать хочу… Лежите, Бога ради.
Федька настолько ошалел от этого явления, что лишился дара речи.