Даха Тараторина – Хозяин болота (страница 11)
— Я не…
Ива закусила губу. Как докажешь? Всё одно в своей правоте никого не убедить. Кричи-не кричи, а волосы зелены и лучше всяких наговоров кажут, кто тут с нечистой силой водится.
А Ива-то и правда с ней водилась! И домашнего духа, являющегося то чёрным котом, то мышкой, то сверчком она теперь с рук потчевала. И колтун при виде неё прятался в сноп сена, и хвороб — маленьких злыдней, похожих на комочки шерсти, она метлой выметала из углов. Так что ж теперь перечить?
Уперев руки в бока, она проговорила:
— Ну мавка. И что с того?
Девицы так и опешили. Они небось ждали мольбы и слёз: мол, человек я! Ваша! Неужто не верите? А Ива возьми да согласись! Как быть?
— С нечистой силой водишься! — неуверенно укорила нескладёха.
Ива подтвердила:
— Ну вожусь. А тебе, Еня, никак завидно?
Красавица Сала, будучи бойчее прочих, выступила вперёд.
— И Хозяин болота тебя к себе утащит!
— Не утащит, — поправила Ива, внутренне содрогнувшись, — а под руку возьмёт и женится. А тебе с сыном мясника миловаться. Ты за этого толстяка с младенчества просватана!
Красавица скривилась: косоглазый парнишка был ей не люб, а насмешки собирал со всех деревенских парней. Но отцы их и правда всё порешили заранее, даже успели прикинуть, как перестроить дома, чтобы вышло большое родовое имение, да с пристройкой, где можно открыть лавку.
— Покуда я слова поперёк никому не молвила, — между тем продолжала Ива, — всем хороша была! И на вечёрки меня звали, и кудель вместе прясть. А уж от пирогов матушки моей и подавно никто не отказывался! А ныне не угодила? Ныне плоха? Отчего же? Что я за себя постояла, а никто из вас не сумел?
От этих слов нескладёха Еня горько завыла — видно и на её сердце тяжким бременем висело горе. Девки кинулись её утешать, утирать слёзы. Сала же плюнула Иве под ноги.
Ива пожала плечами, развернулась и пошла вниз по течению, куда уплыла брошенная рубаха. Она держала спину прямо и шагала твёрдо до тех пор, пока кто-то из девок ещё мог её видеть, но, когда русло завернуло за холм, слёзы сами покатились по щекам. Девушка утирала их рукавом, но тот, промокший, мало чем помогал.
Как-то само собой вышло, что ноги вынесли её к опушке. Там, недалеко от берега Ключинки, дюжину зим назад обосновалась слепая бабка Алия. Младшая дочь Лелея долго умоляла её вернуться в род, не позорить семью, но старуха была непреклонна.
— Я слепая поболе вас зрячих вижу, — говорила она.
И ничто не могло заставить её изменить решения. Вот и вышло, что Креп с женой, не в силах переубедить своевольную старуху, сдались и помогли ей переделать продуваемый сквозняками шалашик, который она объявила жилищем, в маленькую, но крепкую избёнку. Уважая старость, они помогали Алие с бытом, приносили снедь, но та всё больше отказывалась:
— Я не немощная. Без вас обойдусь.
В деревне она показывалась редко. Разве что на смотрины к внучке явилась, да и то без большой охоты. А до того не пересекала околицы с позапрошлой весны.
Когда на свет появилась Ива, Алия сначала выхаживала хворого младенчика, а опосля, когда девчонка начала бегать по двору голышом, нянчила её пуще родных дочерей. Тогда-то старуха и начала слепнуть. Словно последнее здоровье отдала, чтобы вытащить внучку, рождённую одной ногой на
Алия рассказывала сказки про незримых жителей леса, про духов, про то, как договориться с богами. И про болото рассказывала. Что даже в самый страшный час туда соваться не след. И Ива с подружками, слушающие с открытыми ртами, твёрдо усвоили: в запретную чащу — ни ногой!
Избёнка была совсем крошечная. Одному человеку — и то тесновато. Зато отапливалась с полполенца, а для одинокой слепой бабки это важнее. Не было даже забора. Креп некогда порывался поставить хоть какую ограду, дабы не лезло дикое зверьё: лес-то рядом! Но Алия погнала его метёлкой:
— Ты мне не перечь! Схоронюсь как-нибудь! Мне не звери страшны, а от того, кто и впрямь навредить может, твой плетень не защитит!
Креп поспорил-поспорил, да и плюнул. Чего с безумной старухи возьмёшь? Небось оголодает, сама домой вернётся. Но годы шли, а Алия не возвращалась, окончательно одичав и прослыв деревенской ведьмой.
На ведьму она походила всего более: с распущенными седыми космами, с вплетёнными в волосы верёвочками, в наряде, сшитом из звериных шкурок, невесть как добытых и обработанных. Издалека её можно было принять за одного из тех духов, что, по поверьям, обитали в лесу.
— Ба!
Стоило узнать сгорбленный силуэт у воды, слёзы сразу высохли. Ива подбежала к старушке и заключила её в объятия, ничуть не опасаясь напугать: слепая услышала гостью задолго до того, как та её окликнула.
— Ну шо ты, шо ты носисси?! — сварливо попеняла внучке Алия. — Упадешь, расшибёсси! Унуча! Ты, никак, мокрая вся?! Простудисси!
Старуха сцапала её за ухо. Иве бы вырваться: как так?! Взрослая девка, а её ровно малое дитё треплют! Но она не стала. Иной раз малым дитём побыть в радость, и пусть его, ухо. Не так уж сильно бабка его дерёт.
— На, няси. — Алия безошибочно сунула девушке в руки рубаху, только что выловленную из реки, потом замерла, чутко прислушиваясь, и резким, нестарушечьим движением подхватила зацепившуюся за корягу косынку. — Стирають?
— Ага.
— Оно и видно. Вечно что-то упустите в воду, неумёхи! А ну как речной конь польстится и выглянет? Как потом его обратно в воду затолкаете? Нябось ня подумали?
— Не подумали, — покорно согласилась Ива, позволяя втащить себя на крыльцо.
— Потом заиграитси, все посевы потопчеть! А усё из-за вас, растерях! Ты, унуча, подружкам-то скажи, скажи!
— Скажу, — кивнула девушка, умолчав о том, что подружки теперь её точно не послушают.
— Ну, чаго встала?! Стоить она! Застудисси! — Алия ощупала понёву внучки, потрогала волосы (Ива от души порадовалась, что бабка не видит их цвета). — Ровно в Ключинке искупнулась! Ходи, ходи в избу!
Пока старушка суетилась вокруг, скидывая в котелок сушёные травки, Ива стянула мокрую одежду и завернулась в одеяло. Забралась с ногами на лавку и принялась смотреть.
За годы в избушке мало что изменилось. Казалось, она застыла в одном дне, как когда-то застыла и сама Алия. Сколько Ива её помнила, старушка всегда была именно такой: суетливой, строгой и заботливой. Она всегда находила, чем угостить явившихся к ней на засядки девчушек, но и попенять им за безделие не забывала. Ива с подружками лущили горох и плели лук, сидя с поджатыми ногами на этом самом скрипучем полу. И он всегда был тёплым, даже в самые лютые морозы. Вот там, на углу печки, Ива когда-то угольком нарисовала страшного монстра — чёрного, косматого. С его пальцев стекали тягучие капли. Рисунок и поныне оставался на месте, слепая бабка не знала, что он там. И котелок был тот же самый, из которого Алия поила их, малых детей, травяными отварами. Старушка плеснула в него воды и выскочила во двор, к летнему очажку, — погреть.
Запах тоже был родной. Пряный, пыльный, густой… Казалось, приляжешь прикорнуть на лавку, — проснёшься уже в ином времени. Где страшный монстр — всего лишь рисунок на печи, где бабушка гладит по волосам, прервав неоконченной сказку, где главная несправедливость для Ивы — то, что её гонят домой, не позволяют остаться на ночь у старой Алии.
— Бабушка, — пригревшись после ледяной речки, Ива зевнула и повыше натянула одеяло, — расскажи враку, а?
Враками в Клюквинках звали сказки. А что же они как не враки? Ежели говорить хорошо и верить в то, что сказываешь, враки могли и правдой обратиться. Бабка Алия как-то баяла про кривую горбатую девку, что наврала себе красавца-жениха. А тот возьми и явись! Вот она — сила слова!
— А что бы и не рассказать. — Старушка присела рядом, положив на мокрый затылок внучки морщинистую тяжёлую ладонь. Задумчиво отхлебнула из чашки, которую приготовила для Ивы. — О чём табе, унуча?
— О Хозяине болота… — прошептала девушка, засыпая.
Незрячие глаза Алии затуманились. Морщинки, трещинами расползающиеся по загорелой коже, пролегли глубже обычного.
— Про Хозяина… Будет табе про Хозяина.