Дадзай Осаму – Мыслящий тростник. Эссе, статьи, письма (страница 3)
Отчет об одном эксперименте
Человек не может влиять на другого человека и не может подвергаться влиянию со стороны другого человека.
Старость
По совету прочитал «Записки о цветке» (трактат о театре Но). «Тридцать четыре-тридцать пять лет. В это время мастерство в Но достигает расцвета. Если в этот период постичь все его принципы и стать искусным, то непременно будешь признан во всем мире и обретешь славу. Если же в это время не получишь признания в мире и слава будет не такой, как хотелось бы, то, как бы ни был искусен, следует знать, что он еще не постиг подлинного цветка. Если не постиг, то после сорока мастерство пойдет на убыль. Это будет тому доказательством. Так вот, восхождение – примерно до тридцати четырех-тридцати пяти лет, а упадок – после сорока. Если в это время не получишь признания в мире, не думай, что постиг мастерство Но» и т. д. Также говорится: «Сорок четыре-сорок пять. Примерно с этого времени приемы в основном должны измениться. Даже если признан в мире и достиг совершенства в Но, следует все равно иметь хорошего актера на второстепенные роли. Мастерство не убывает, но сил становится меньше, и по мере того как годы идут, исчезает и собственный цвет, и цвет в глазах других. Прежде всего, не говоря уже о выдающихся красавцах, даже человеку средних достоинств не следует играть в Но без маски в преклонном возрасте. Так что в этом отношении он уступает. С этого времени не следует слишком уж тщательно копировать вещи. Следует, не слишком напрягаясь, легко изображать в основном подходящий облик и, позволив актеру на второстепенной роли цвести, играть, словно подыгрывая ему, понемногу. Даже если нет актера на второстепенной роли, все равно не следует играть слишком уж тщательно, вдаваясь в мелочи» и т. д. Также говорится: «Пятьдесят с лишним. С этого времени в основном уже не следует выступать, если нет для того причины. Говорят, что и цилинь) мифическое существо из китайской мифологии – прим. ред) в старости хуже глиняной лошади» и т. д.
Далее слова Тосона (Симадзаки Тосон (1872—1943), поэт и писатель, классик японской литературы – прим. ред): «Басё умер в пятьдесят один год. <…> Это меня поразило. Пришлось изменить свое отношение к Басё, о котором с детства думал как о старике, старике. <…> Господин Баба тоже говорил: „Басё уже в сорок с небольшим лет, наверное, чувствовал себя стариком“. <…> Во всяком случае, потрясение в моей душе омолодило образ Басё, который я до сих пор носил в сердце, на десять-двадцать лет» и т. д.
В последнее время много говорят о том, что у Рохан (Кода Рохан (1867—1947), японский писатель, классик эпохи Мэйдзи – прим. ред) такой-то и такой-то стиль, но разве это не слова тех, кто не читал прежние прекрасные произведения Рохана вроде «Пятиярусной пагоды» или «Икко: кэн»?
В сборнике «Плетёная корзина» (книга Мотоори Норинага (1730—1801), японского научного и культурного деятеля эпохи Эдо – прим. ред) также есть следующий текст: «То, что нынешние люди почитают храмы богов за их уединенность и унылость, происходит от незнания того, каков был мир в древности, когда синтоистские храмы процветали, и от привычки видеть, что старые и почитаемые храмы в наше время в основном сильно обветшали и запустели, и от убеждения, что старые и почитаемые храмы изначально таковы, – это заблуждение».
Однако однажды я был впечатлен стариком. В сумерках в общественной бане, в углу у крана, один старик что-то делал украдкой. Смотрю – бреется простой японской бритвой. Без зеркала, в полутьме, спокойно делает свое дело. Только тогда я проникся восхищением. Тысячи, десятки тысяч раз повторенный опыт научил этого старика без зеркала, на ощупь, с легкостью брить бороду на лице. Такому накоплению опыта нам хоть на голове стой – не угнаться. Думая так, впоследствии я стал обращать внимание, и мой хозяин, старик лет шестидесяти с лишним, тоже всё знает. Когда пересаживать растения – только в сезон дождей; как избавиться от муравьев – вот так; очень эрудирован. Он встретил на сорок больше лет, чем мы, видел на сорок раз больше цветения сакуры, в общем, видел на сорок и еще сколько-то больше весен, лет, осеней и зим. Но когда дело касается искусства, всё не так. Правила обучения вроде «точка – три года, палка – десять лет», – лишь невежественный героизм старых мастеров. Железо нужно ковать, пока оно раскалено докрасна. Цветы нужно созерцать в полном цвету. Я отрицаю искусство позднего созревания.
Трудность понимания
«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (начальные строки Евангелия от Иоанна – прим. ред) и т. д. Я считал этот текст, эту мысль трудной для понимания. Носился повсюду и шумел об этом.
Однако однажды я вдруг подумал об этом под другим углом – и что ж, это всего лишь утверждение совершенно обыденных вещей. После этого я рассудил так: в литературе «трудность понимания» невозможна. «Трудность понимания» есть только в «природе». Не заключается ли литература в том, чтобы эту трудную для понимания природу с собственной, индивидуальной точки зрения одним махом рассечь (сделать вид) и похваляться яркостью этого среза?
Человек в пыли мира
Я читал стихи Ханьшаня (китайский чанский поэт-монах IX века – прим. ред), но они были похожи на сутры и неинтересны. Там есть одна строфа:
и т. д.
«Медлительный», думаю, неправда, но «человек в пыли мира» заставило задуматься.
В «Плетёной корзине» тоже есть об этом: «Все знатоки прошлых эпох, а также нынешние ученые мужи, все они, похоже, говорят лишь о том, как хорошо жить в тихих горах и лесах, вдали от деревень. А мне почему-то так не кажется, мне нравятся лишь многолюдные оживленные места, а в таких удаленных от мира местах, кажется, уныло и душа словно съеживается» и т. д.
Если бы позволяли здоровье и деньги, мне, наверное, тоже следовало бы жить в квартире в центре Гиндзы и каждый день говорить невозвратимое и делать невозвратимое, и сейчас, находясь в краю белых песков и зеленых сосен, валяясь в плетеном кресле, я щиплю себя. Думая о том, как Сато Харуо, Ибусэ Масудзи, Накатани Такао, остро чувствуя неудобство житья в этом мире сильнее других и вполне достойные называться страдающими детьми, не могут сейчас даже уйти от мира и, все еще барахтаясь и задыхаясь в пыли столицы… – нет, это уж не «пожар на другом берегу».
О том, чтобы спрашивать других о достоинствах и недостатках своих произведений
Достоинства и недостатки своего произведения знаешь лучше всего сам. Если найдется хоть одно произведение из тысячи, которое сам сочтешь хорошим, – счастливее этого нет. Каждый пусть спросит об этом свое сердце.
Собрания писем
О? Вы больше беспокоитесь о собрании писем, чем о собрании сочинений. Писатель понуро ответил: Да, до сих пор я разбросал огромное количество глупых писем повсюду. (Глубоко вздохнув.) Великим литератором мне не быть.
Это не шутка. Мне непостижимо. В Японии, когда умирает великий писатель и посмертно издают полное собрание сочинений, к нему обязательно прилагается один-два тома собрания писем. Кажется, бывали даже собрания сочинений, где писем было гораздо больше, чем произведений, но у тех, возможно, были особые обстоятельства.
Письма автора, обрывки записных книжек, а также сочинения и рисунки, сделанные писателем в возрасте десяти лет, – для меня всё это ерунда. Другое дело, если кто-то, кто особенно дружил с покойным при жизни, сейчас, слишком тоскуя по нему, издает том с рисунками, которые тот делал в шутку, и раздает его близким друзьям и родственникам. Посторонним не стоит в это вмешиваться.
Я как читатель, например, как читатель Чехова, ничего не открыл для себя из его собрания писем. Лишь кое-где в уголках собрания писем я мог уловить монолог Тригорина из его пьесы «Чайка».
Читатели, возможно, читают собрания писем разных литераторов и, полагая, что обнаружили там крайне непринужденное подлинное лицо писателя, чувствуют самодовольство, но то, что они там ловко схватили, – всего лишь вульгарные житейские записи о том, что и этот человек ел три раза в день, и тот автор тоже любил плотские утехи, и т. д. Это уже и так известно. Говорить об этом – просто дурной тон. Тем не менее читатели, раз ухватив черта за хвост, не отпускают его: у Гёте, похоже, был сифилис; а разве Пруст не кланялся в ноги издателю; в каких отношениях были Тацуко (Миякэ Тацуко (1868—1943), японская писательница) и Итиё (Хигути Итиё (1872—1896), японская писательница, классик японской литературы эпохи Мэйдзи)? И при этом собрания сочинений, в которые писатель вкладывал душу, они презирают как элементарную литературу и роются только в дневниках и собраниях писем. Мол, хочешь сбить генерала – сбей коня под ним. О литературной теории уже и речи нет, повсюду только шумные обсуждения личностей.
Писатели тоже не могут молча смотреть на это явление, произведения отходят на второй план, они заняты исключительно созданием собственных собраний писем, даже в письмах к друзьям десятилетней давности надевают хакама, берут веер, учитывают эффект шрифта при печати для каждого иероглифа, добавляют в текст ненужные пояснения, чтобы было понятно, даже если прочтут посторонние, и из-за этой суеты не могут написать ни одного по-настоящему стоящего произведения, лишь напрасно приобретают славу искусных эпистоляриев, – неужели дело дойдет до такого?