Дадзай Осаму – Мыслящий тростник. Эссе, статьи, письма (страница 4)
Если есть деньги на собрание писем, лучше потратить их на более красивое оформление собрания сочинений. Эти двусмысленные письма и дневники, публикацию которых то ли ожидают, то ли нет. Такое чувство, словно схватили лягушку, – неприятно. Лучше уж определиться с чем-то одним.
Как-то я любил читать одно посмертное собрание сочинений, где не было ни писем, ни дневников, а только около десяти стихотворений и около десяти переводов. Это было собрание сочинений человека по имени Томинага Таро (1901—1925, японский поэт, писатель и переводчик – прим. ред), и два стихотворения и один перевод из него до сих пор зажигают свет в моей темной груди. Единственное в своем роде. Бессмертное. То, чего абсолютно нет в собраниях писем.
Военное искусство
Когда не знаешь, что делать: выбросить ли этот фрагмент текста или оставить как есть, – обязательно нужно выбросить этот фрагмент. Тем более что-то дописывать в этом месте – немыслимо.
In a word (Одним словом)
Кажется, я точно читал это в чьей-то статье – у Куботы Мантаро (1889—1963, японский писатель – прим. ред) или у кого-то ещё, а может, это моя ошибка. Это был рассказ о старых временах: Акутагава Рюноскэ во время споров часто донимал оппонентов вопросом: «То есть?» Кажется, это был Кубота или господин Кодзима – все забыл, но, в общем, рассказывал очень неторопливо. Такими словами: «Мы от этого просто терялись». Кто бы мог подумать, что Акутагава, жадно гоняясь за этим «то есть», в конце концов примет яд, доступный даже медсестрам и нянькам. И я в прошлом тоже спешил выяснить это «то есть». Хотел определенности. Не знал радости жевать траву у дороги. Не знал странности периодических дробей. Хотел прямо сейчас, своими руками, схватить неподвижную, вечную истину.
«То есть нужно еще учиться». «Нам обоим». После ночи споров, в конце концов, растянувшись, говорим это друг другу. Вот и вывод. И сейчас я думаю, что так и должно быть.
Кажется, я ступил на очень опасную почву. Я ведь не собирался говорить об этом.
Под заголовком «In a word» я хотел рассказать о разных жестокостях: как люди одним словом «подделка» отделались от философа Льва Шестова, двумя иероглифами «кляча» – от Риити, несколькими словами указали на противоречия скептицизма и отмахнулись, одним ударом зарезали романы Жида как второсортные, оттолкнули «Японскую романтическую школу» как не знающую труда, а в крайнем случае – как господин критик из газеты «Ёмиури», сжал целый рассказ (мой «Обезьяний остров») в одну строку сатиры, в афоризм. Но, может, из-за осеннего неба настроение вдруг переменилось, и получилось странно даже для меня самого. Это явная неудача.
О произведениях, написанных в болезни, и их формы
Действительно, сейчас я пользуюсь положением. Домашние все еще обращаются со мной как с больным, и те, кто читает эту шуточную статью, наверное, тоже знают о моей болезни. Из-за болезни меня прощают даже с горькой улыбкой.
Будь, пожалуйста, здоровым. Писатель не должен создавать никаких скандальных хроник в своей биографии.
Дополнение. Статья Ямагиси Гайси «Рассуждение о декадансе», опубликованная в октябрьском номере литературного журнала «Самбун», – это тщательно выверенный текст, желающие соприкоснуться с чем-то хорошим, – прочтите ее.
Слова, посвященные «Упадку»
Буду счастлив, если послужит хорошим намеком для читателей «Упадка».
Тебе осталось поспать месяц – и двадцать пять. Глубоко люби себя и медленно иди по пути, где нет пути. И воздвигни непоколебимую высокую башню, и сделай так, чтобы эта башня и через сто лет непременно-непременно говорила путникам: «Здесь был мужчина…». Прими, пожалуйста, мои сегодняшние слова как есть.
О «дас гемайне» (обыденном)
Примерно два года назад я читал – вернее, меня заставили читать – работу профессора Кебеля о Шиллере и нашел там такие рассуждения: Шиллер в своих произведениях изгонял из человеческой природы дас гемайне (обыденное) и возвращал к ур штанд (первозданному состоянию). Именно там рождается подлинная свобода. Профессор Кебель с тем своим чистым лицом вздыхал: «Мы, как ни стараемся, не можем вытащить ноги из этой трясины дас гемайне…». Я тоже испустил легкий вздох. «Дас гемайне», «дас гемайне» – эта горестная мысль прилипла к уголку моего сознания и не отставала.
Сейчас в Японии литераторы, хоть сколько-нибудь близкие к ур штанду, – это господа из общества «Сиракаба» («Белая береза» – прим. ред), Касаи Дзэндзо (1887—1928, японский писатель – прим. ред), Сато Харуо. У господ Сато и Касаи, вместо слова «свобода», лучше сказать «редчайшие упрямцы», и это точнее передаст смысл слова «свобода». Дас гемайне – это Кикути Кан. Однако, будь то ур штанд или дас гемайне, судить прямо сейчас об их достоинствах и недостатках, пожалуй, немыслимо. Мне грустно, что нет никого, кто бы прямо взглянул на горесть дас гемайне господина Кикути Кан и рассуждал бы об этом. Как бы то ни было, через несколько дней после публикации моего рассказа «Дас гемайне» пришла одна открытка без указания отправителя, следующего содержания:
Справа: на тему «Весенний цветок и осенние клены – что прекраснее?».
Автор неизвестен.
Назови себя! Из-за этого стихотворения я точно семь-восемь дней ходил, волнуясь так, что сердце горело. Никакого ур штанда, никакого профессора Кебеля. В конце концов, я всего лишь сентименталист, не так ли?
О деньгах
В конце концов, деньги не оказались наилучшим. Если бы сейчас мне дали тысячу иен и ты захотел бы их, я бы отдал их тебе. Остающееся – незапятнанная любовь, сохранившая облик, подобный ясному небу древности, и – самое жестокое и самое долговечное чувство мести.
О приободрении
Разрезаемый и попираемый красотой всего сущего, с жжением на языке, с огнем в груди, мужчина, шатаясь, в одну ночь внезапно увидел, как ему показалось, чуть светящуюся тропу! – и вскочил. Бежит. Бежит, не останавливаясь. Это происходит в одно мгновение. Я назову эту секунду красотой приободрения. Решительно, не по причине демонического. Это предел человеческих сил. Я не верю ни в бога, ни в демона. Верю только в человека. Даже если водопад Кэгон иссякнет, я не стану особенно скорбеть. Но вот крепкое здоровье актёра Удзаэмона я не могу не молить сохранить. Береги, чтобы ни единое творение Какиэмона не было повреждено. Отныне лучше употреблять слова «рукотворная красота». Как бы ни было одеяние божественным, если оно бесшовное, то оно безобразно и на него нельзя смотреть.
Добавлю: знаешь ли ты ужасающую тоску, что приходит после такого полного приободрения?
Секрет жизненной мудрости
Соблюдать меру. Соблюдать меру.
Вновь о письмах
Не встречаясь с друзьями, в одиночестве вот так живя в деревне, частота написания постыдных писем, конечно, все возрастает. Однако на днях я заявил, что все собрания писем, дневники, фрагменты писателей – ерунда. И сейчас так думаю. Да, я сам опубликую те свои письма, которые сочту приемлемыми. Ниже – два из них. (Извините за возможные ошибки в служебных словах.)
Господин Ясуда.
Мне тоже еще двадцать с небольшим. Горит язык, пылает грудь, слышу высокий в небе крик диких гусей. Сегодня ночью ветер холоден, и некуда деться. Неисчерпаемо.
И еще одно:
(Пишу ночью старшему знакомому, не в силах уснуть.)
Печально, что даже это было всего лишь представлением. Я бился лбом о стену и хотел покончить с этой жизнью. Увы, и это всего лишь «сочинение». Я готов к тому, что мое искусство ни на йоту не отличается от красоты игрушки. От красоты того бубна. (Пропуск строки.) Кукушка, последний крик ее: «Умри, но будь льстив и притворно любезен!»
Есть еще три письма, которые меня беспокоят, но о них, возможно, представится случай поговорить позже. (А может, и нет.)
Дополнение. Произведение «Ветер, дующий впустую», опубликованное в шестом номере литературного журнала «Несбыточные надежды», – многообещающее произведение. Если бы при обращении с изящной словесностью автор был еще немного, втайне, суровее, было бы еще лучше.
О своеволии
Своевольничать ради литературы – это хорошо. С социальной точки зрения – своеволие на двадцать-тридцать иен, и если даже этого не можешь, то что уж говорить о литературе.
Доктрина смуты ста цветов
Фукумото Кадзуо (1894—1983, японский марксист, один из главных теоретиков Компартии Японии – прим. ред), Великое землетрясение, убийство премьер-министра и прочие нелепости – тысячи. В детстве и юности я, можно сказать, лишь «то, на что нельзя смотреть», видел своими глазами и слышал своими ушами. Все молодые люди в возрасте до двадцати семи-восьми лет испытывают невыразимые, никому не ведомые муки. Не знают, куда им деть себя.
Здесь – непреодолимая толстая, черная линия. Поколения, сцена понемногу меняются. Я чувствую торжественную печаль, нет, даже рыдания, недоступные взаимопониманию. Мы проделали долгое путешествие. В отчаянии мы назвали один цветок у изголовья во время ночлега в пути – «Японский романтизм». Вот так. И семь мудрецов из бамбуковой рощи вышли из чащи, едва избежав голодной смерти, и, превосходно, сами заявили: «Я – и цветок, и цветовод. Я еще не знаю подходящего момента. Alles oder Nichts (Всё или ничего)».