Д. Штольц – Искра войны (страница 75)
— Это моя птица! Моя! Моя! Я продам его и метку сниму!
— Ах ты ж болван! — вампир одним прыжком преодолел расстояние до юноши и, отшвырнув тряпку, схватил его за грудки. — Может, и тебя стоило отдать городским демонологам на потеху или продать как живой товар на рабском рынке? Но вместо этого я спас тебе жизнь! Дважды! А ты мне вот как отплатил?
— Все из-за вашего облика!
— А чем ты думал, Момо? Когда ты живешь чужой жизнью, дружок, ты перенимаешь не только чужие привилегии, но и проблемы! Не окажись я поблизости, кормил бы уже оборотней на мясном рынке.
— Неправда! Не будь вас, у меня было бы все хорошо! И не пришлось бы шить эти чертовы платья!
— А ты, Момоня, всю жизнь собираешься прожить в чужой шкуре? Быть не собой, а кем-то другим?
— Я вам не Момоня!
Рыдающий юноша упал на пол, забился в угол и испуганно глядел оттуда. Сверху нависла сжатая в кулак рука, отчего он вскрикнул и закрыл глаза, но удара не последовало. Вместо этого удлинившимся ногтем Юлиан порезал ему шею.
Успокаиваясь, он отошел в сторону, отвернулся, чтобы скрыть потемневший взор, и слизнул капли крови, позволяющие увидеть воспоминания.
— Бестолковый ты, Момо, — сказал он чуть погодя. — Ведь я, пожалуй, единственный, кто искренне желал тебе добра. Я мог убить тебя еще два года назад. Так было проще, но я не стал. Я мог сдать тебя демонологам, где тебя ждала бы только смерть, но тоже не стал: пощадил, отделавшись меткой. Я хотел, чтобы ты стал самим собой, умея зарабатывать на жизнь честным трудом, а не прячась в чужих шкурах. Но и тут противишься! Юный ты еще, Момоня, бестолковый, наивный, думаешь, что удача всю жизнь будет сопровождать тебя и твои опрометчивые выходки, но боюсь, что жить тебе недолго осталось. Либо попадешь в лапы гильдий, либо умрешь бесславной смертью под чужой личиной.
Момо молчал, лишь утирал слезы и трясся, боясь снова схлопотать. Рассматривая его, по-юношески упрямого, Юлиан поправил рукава, которые закатал перед поркой, и продолжил:
— Хорошо, значит, мы поступим с тобой следующим образом. Докорми Уголька, чтобы он вырос и смог улететь обратно в Красные горы. Если ты ослушаешься и сотворишь в его сторону зло, то я убью тебя. Ты по детской наивности считаешь, что мягкость — это признак слабости, но поверь, я убил на своем веку достаточно и убью еще больше, а ты станешь лишь одной из жертв, о которой никто не будет плакать и вспоминать. Ибо ты и так достаточно судеб сгубил, малое и неразумное дитя.
— Я не малое дитя… — огрызнулся Момо.
— Молчать! — рявкнул Юлиан.
Из-за шума Уголек пробудился ото сна, в который успел впасть после кормления. Оглянувшись и найдя черными глазами в которых сворачивались искры, высокую фигуру вампира и низенькую, худощавую — юноши, он недолго понаблюдал за этой сценой, а потом опять уснул.
— Так, слушай меня, Момо. Я вернусь сюда до праздника Гаара. Вот тебе серебряные, — Юлиан достал тугой кошель. — Уголек не заслуживает того, чтобы погибнуть под иглами и в клетке, не для того он рожден и жил много лет. Да ведь если и тебя поймают, твой конец тоже будет незавидным. Желаешь ли ты этого Угольку?
— Нет, не желаю.
— Вот и славно. Держи деньги. Я дал много, потому что не смогу часто захаживать, а к тому моменту, как явлюсь, Уголек уже может встать на крыло. Кто знает, уж очень быстро он растет. А раз ты не хочешь учиться, то будь как будет — получишь что заслужил. Ты меня понял?
— Да, — мимик поднял заплаканные глаза. — Пожалуйста, снимите метку…
Юлиан вздохнул. Впервые за долгое время он говорил правду, действительно желая юноше добра. В истории Момо он видел много совпадений со своей жизнью. Из-за связи с кельпи он рос чудн
Однако правда, высказанная вслух, не нашла в душе юноши отклика. Он лишь желал сбросить с себя цепи угнетения, чтобы зажить как хочется: мелкими грабежами и обманами. Как бы ни хотел Юлиан сделать добро тому, кто своим одиночеством так напоминал его самого, он уступил перед реальностью: шанс, что Момо поменяется, был слишком мал.
— Сниму, когда попрощаемся с Угольком, — ответил он отстраненно. — Считай, что это будет оплатой твоего долга.
Взглянув на Уголька, мирно сопящего на подушке, он покинул комнату. А Момо тяжело поднялся, чувствуя, как горит все тело. Он с трудом дошел до двери, запер ее и еще долго прислушивался, не вернется ли истязатель… Не убьет ли… Потом проковылял до своего постеленного рядом с кроватью матраца и рухнул на него, обессиленный. В сердцах он поклялся продать Уголька при первом случае, но тут же, позабыв о своих угрозах, часто пустых, перебрался со стонами на кровать. Там он лег на бок с краю, затем погладил черный мягкий пушок, устилающий раздутого от еды птенца. Пропустил его сквозь пальцы. Птенец пискнул сквозь сон, и на губах Момо, как бы он ни пытался противиться, разлилась от этого неуверенная, но чистая улыбка. А потом Момо расплакался.
Глава 22. Рассказ Кролдуса
Внутри архива стоял шум, в который, приближаясь, вслушивался веномансер. Однако это был не привычный шелест бумаг и не натужный скрип полок, на которые клали монументальные тома, а частый стук будто бы коготков. Отворив дверь, Юлиан застал архивариуса в смятении. Кролдус вышагивал от шкафа до шкафа, на ходу вытирая хвостом след, и действительно стучал когтями по каменному полу. Рукава его мантии то и дело шумно волочились по полу, а ворон их рассеянно поправлял.
— Вы явились, — каркнул Кролдус. — Явились в единственном числе, то есть без надлежащего вашему статусу сопровождения?
— Да.
Ворон снова принялся вышагивать, сложив крылья за спиной и нахмурив лохматые брови. Он любил цифры, он любил счет, и его последовательный ум не терпел ничего необъяснимого, потому что он, как и все каладрии, всегда старался разложить факты по полочкам, найти каждому свое место и вывести из всего этого структуру. Однако структуры не было. И эта странная череда событий, которую он не мог объяснить, пугала его. Не будь Кролдус повязан этой отвратной взяткой со слугой Иллы Ралмантона, который казался уже не теоретическим наследником, а фактическим, а оттого — опасным, он бы уже незамедлительно обратился к мудрейшему Кра Черноокому.
Так бы и продолжал Кролдус метаться в своих мыслях, если бы его не одернул веномансер. Черные локоны Юлиана, выбивающиеся из-под шаперона, тоже чем-то походили на взъерошенные вороньи перья, отливавшие в свете ламп.
— Рассказывайте. Время не ждет, — напомнил вампир.
— Время, увы, не ждет, соглашусь, — и архивариус перестал метаться, но его боязливость продолжала выдавать себя и взглядом, и дергаными движениями. — Мы с вами прервались на вопросе предполагаемого перевода Болтьюра в Клайрус. Я готов отчитаться. Ваше первое задание выполнено, письмо было послано в Клайрус. Ответ отрицательный. Болтьюр не добрался до тюрьмы в Клайрусе…
Юлиан кивнул. Он уже догадывался, что истязатель-оборотень, укравший мешок, появляться там не собирался.
— Хорошо. А что насчет другого моего задания? Вы, надеюсь, смогли отыскать подобные прецеденты в истории архива?
— Мной было отыскано три случая, произошедших за последнее десятилетие. Однако смею заявить, что все вышеуказанные случаи были допущены исключительно по недочету канцелярских слуг, то есть людей. Приставленные к документообороту вороны все помнили и ответили на мои вопросы с мельчайшими подробностями.
— А глубже по годам копали?
— Никак нет. Это исключено, потому что срок хранения тюремной документации составляет десять лет. Затем документация уничтожается, остаются лишь общие записи. Исключение составляют важные пленники — в их случае записи ведутся параллельно в других журналах. Например, в журналах по растратам на…
— Мне это неинтересно, — отрезал Юлиан. — Если вы ничего не обнаружили, то расскажите про Пацеля. У нас не так много времени. Сообразите уже.
Тут ворон снова заволновался. Подумав, он начал:
— Мной было обнаружено малое количество информации об указанной вами персоне. Однако смею заметить, что сама форма этих знаний стоит вашего внимания. Вы, должно быть, полагаете, что я предоставлю все сведения. Однако разыскание этих сведений опасно, поэтому мне необходимо согласовать с вами дальнейшие действия…
— Так говорите же!
— Начнем с того, что Пацель родился в Детхае в знатном семействе плениев. Он обучался с 2078 по 2093 год в Байве в качестве миролога.
— То есть был даже не боевым магом, а теоретиком?
— Так и есть. Он не обучался практическому применению магии. Это подтверждают записи местного архивариуса в описи учеников Байвы. Помимо сего, я обнаружил отметки о том, что по истечении срока обучения Пацель не поступил на службу в качестве неофита. Вместо этого он, цитирую, с «вопиющим скандалом» покинул Байву и отправился на поиски неких могущественных конструктов.
— Что за вопиющий скандал?
— Хм… Уточнений в отметках архивариуса обнаружено не было… Вопиющий скандал касался теории конструктов — так гласит дословная запись. И я намерен обсудить это с вами. Чтобы получить необходимые вам уточнения о сути скандала, я буду вынужден обратиться к архивариусу Байвы, потому что документы и записи по каждому ученику — не наша прерогатива. Однако такое обращение чревато неприятностями. И разоблачением… Я бы настоятельно советовал вам обратить на это внимание…