Д. Штольц – Искра войны (страница 77)

Вид снаружи был неказистый, улочка — грязная, холодная, со следами испражнений и помоями. Куда ни глянь, везде взор упирался в каменные стены домов и побитую черепицу. Балконы, порой подпирающие дома напротив, заколотили досками. Многие окна тоже были наглухо закрыты или обмазаны глиной.

Но Уголька разбирал интерес, и он так и простоял, согнув шею, почти до полудня. Незаметно для других он наблюдал за замотанными в шаль и шапероны женщинами, за ребятней в тряпье, что иногда забегала сюда, за сокращающими путь мужчинами. В глазах его иногда полыхал и сворачивался в искру огонь. С жадностью феникс следил за всем, чего не доводилось видеть в Красных горах. Человеческий мир пугал его и вместе с тем завораживал. Наконец из-за дальнего угла в серый полумрак нависающих домов завернул Момоня, который был явно не в духе. Рядом с ним шел высокий и длинноногий Юлиан и снова чему-то поучал, читая сентенции, отчего на лице юноши разливалась такая тоска, что Уголек даже насмешливо клекотнул.

Когда шаги послышались в обшарпанном коридоре, а затем зазвенели ключи, феникс уже подпрыгивал возле двери. Юлиан вошел первым — его не было здесь два месяца из-за приказа старика Иллы не покидать особняк. И увидел он высокую, крепкую птицу, у которой из-под маховых перьев еще кое-где пробивался черный пушок. Уголек был полностью черным. Зубастый клюв, пугающий одним видом, умные, но лукавые глаза с нависшими над ними надбровными дугами, гребень на голове и величественные крылья, способные застлать небо, — было чем восхищаться.

Тряхнув головой, украшенной перьями, как короной, Уголек прыгнул к вампиру. Он забрался к нему на руки, оцарапав когтями шаровары. Впрочем, Юлиан не рассердился и с радостью ощутил, как потяжелела птица, да еще заметил, какой бардак царит благодаря ее усилиям.

— Правду Момо говорит: еще немного времени — и ты съешь его! Уж как подрос, в карман не спрятать! — рассмеялся Юлиан. — А каков бардак, Уголек! Нарочно такой не устроить силами всей гвардии города. Вот это ты мастак! Привык, что за тобой все вычищают в две пары рук и не ругают?

— Поругаешь его… — буркнул Момо тихо.

— А где, кстати, Лея?

— Приболела. Дома сидит.

Уголек нежно заворковал, согласившись, и потерся клювом о коричневую пелерину, вспоминая, как лежал в кармашке свернутым комочком.

Момо же с недовольством взирал на бардак, который ему придется убирать: разорванный матрац и разбросанную солому. Выругавшись про себя своим излюбленным словом «дрянь», он открыл мешок, в котором лежали цыплята, мыши, куриные головы и ломти сала, и с самым угрюмым видом встал около портновского стола. Голова его продолжала раскалываться от боли, хотя после прогулки по холоду ему полегчало. Пока Уголек, спрыгнув с рук, уже жадно пожирал лакомства, он напряженно вертел в руках выкройку.

— Уголек уже умеет летать, почтенный, — заметил портной. — Уже как с неделю выпрыгивает по ночам из окна. И летает в небе. Прячется в облаках.

— Это замечательно, — ответил Юлиан. — Но недолгие полеты не означают, что птица сможет благополучно пролететь больше пятисот миль до Красных гор. Уголек, что скажешь?

Тот достал голову из мешка, с крысой в клюве, и радостно клекотнул.

— Так ты уже готов?

Снова утвердительный клекот.

— Раз ты, Момо, горишь неистовым желанием избавиться от моего присутствия как страшного вымогателя и негодяя, готов с тобой рассчитаться. Но ты должен сделать кое-что еще…

Юлиан улыбнулся оттого, как напрягся юноша.

— Что еще? — вздрогнул мимик, предполагая, что на него повесят новый долг.

— Увидишь. Пойдем. Пусть Уголек поест.

— Куда?

— Узнаешь. Только оденься понаряднее.

— Зачем это?

— Не спрашивай, одевайся!

Различив угрозу в голосе, Момо поспешил надеть самые нарядные и красивые шаровары, темно-синие. Поверх накинул обшитую нитками жилетку, такую же безразмерную, как и штаны. И снова он водрузил на голову теплый шаперон, обмотав его свободный край вокруг шеи.

— Хорошо. В меня сможешь превратиться в этом костюме?

— Смогу, конечно! Я специально шил его так, чтоб в любого! Кроме пузатых, а то жилетка треснет по швам. Погодите-ка… а что и зачем…

— Пошли, Момо.

Погладив почти пропавшего в мешке Уголька, который глотал мышей, будто семечки, Юлиан вышел из комнатушки. А Момо засеменил за ним, прижимая к себе сумку, которую зачем-то взял с собой. Они вышли на улицу, и, пока портной с непривычки к морозам кутался от холода и трясся, как бездомный пес, Юлиан шел в одной лишь пелерине, да и та была нараспашку.

Дело близилось к полудню, и Элегиар жил полной жизнью. Жил он шумно, громко, и оттого веномансер любовался ее кипением и вел мимика за собой. Дороги то сужались, то ширились. Они миновали склады, принадлежащие оборотням, цех вазописцев, потом прошли в более обеспеченный район ремесленного города. Тут уже обитали зажиточные граждане: торговцы, умелые мастера, хозяева ремесленных цехов, банкиры средней и малой руки. Домики стали побогаче, постройнее, но Юлиан шел все дальше по окрашенной желтой краской мостовой, пока не прошел городской храм Прафиала.

— Так куда мы? — нетерпеливо спросил Момо.

— Терпение, Момоня.

— Я не Момоня! Я — Момо!

Вспыхнув, мимик, однако, не услышал ответа на свое восклицание, и гнев его просто улетучился. Как и все юноши, он в силу возраста был раним, но отходчив. Когда из-за угла показался знакомый ему дом, укрытый зеленой крышей, он вдруг все понял. И задрожал. Но Юлиан пошел не прямо к дому, а завернул за угол лавки менялы.

— Обращайся в меня.

— Зачем?!

— Обращайся!

Послушавшись и предчувствуя беду, Момо обреченно всхлипнул. Тело его вытянулось, лицо побледнело, глаза посинели, а курчавые волосы опали ровными прядями и почернели — и вот перед веномансером стоял его двойник, более достоверный, нежели ранее. Юлиан отметил про себя, что мастерство мимика растет и тот начал подмечать мелкие детали, которые не замечал ранее. Например, шрам на переносице.

Кивнув, Юлиан достал тугой кошель и вложил его в руку юноши.

— Думаю, ты знаешь, чей это дом, перед которым мы свернули, — сказал он, прячась за ящиками, чтобы его не увидели.

— Знаю, — зло буркнул Момоня.

— Так вот. Сейчас ты пойдешь туда, постучишь и попросишь выйти хозяина дома, торговца Иохила, и его дочь Сеселлу.

— Нет! — завопил юноша.

— Ты заварил кашу, ты и расхлебывай. А ну, куда пошел! — И Юлиан схватил за шкирку уже готового дать деру Момо. — Я тебе шею сверну, если попробуешь убежать! Послушай меня! Ты извинишься, что мимик в твоем обличье наделал дел, поинтересуешься здоровьем ребенка и дашь им этот кошель с тремястами пятьюдесятью пятью серебряными.

— Но это мои монеты! Я их заработал!

— Да. Но ты же их и украл. А ну, стоять, не в ту сторону идешь!

— Почтенный… А может, вы это сделаете? Ну что вам стоит?!

— Нет. И еще, к слову…

Юлиан снял с себя золотую брошь в виде платана, которую ему подарил советник, и прицепил к шаперону Момо, затем подтолкнул того в нужном направлении. И уже когда ноги понесли юношу к дому, вдруг снова схватил его за локоть.

— Зубы! Зубы острые сделай! Куда с человеческими пошел, болван? Хочешь, чтобы тебя сразу распознали?

Момо изменил форму зубов и побрел к добротному дому из серого кирпича, при котором находилась лавка с посудой. Ноги его подкашивались, а сам он трусливо вертел головой по сторонам, разглядывая проходящий мимо люд.

«Нырну в проулок, и только меня и видели!» — встревоженно думал Момо, чувствуя камень в животе. Но нет, куда же он потом, если этот упырь знает, где он живет? А метка? И портной, всхлипывая от страха, неуклюже подошел к двери, украшенной знаком Прафиала — короной, — и постучал. Постучал не сразу. Сначала собрался с силами.

Долгое время никто не открывал. В душе Момо взыграла недолгая радость, что все отправились на рынок в выходной день, но наконец дверь все-таки отворилась и оттуда выглянул курчавый раб с Дальнего Юга, низкий, с кирпичного цвета кожей. Этого невольника он не помнил, стало быть, новый.

— Что надобно?

— Хозяев позови, — буркнул Момо.

— Зачем?

— Скажи, пришел Юлиан из Золотого района.

Раб кивнул и пропал, прикрыв дверь. Момо дергался, дрожал, вытирал со лба выступившие капли пота, но силой воли держал себя на месте. Он быстро извинится и уйдет. Право же, чего ему бояться? Нечего, абсолютно нечего!

Тут дверь резко распахнулась, и на пороге возникла дородная фигура торговца Иохила, а за ним милая фигурка Сеселлы. Лицо Сеселлы повзрослело, облагородилось, ибо печать материнства действует лучше всяких наставлений. У ее юбки Момо увидел крохотную смуглую девочку в темном платьишке, укрытом в плечах пелериной. Носик у нее был картошечкой, черты лица, увы, достались от отца, но все равно дитя было премилым: с этими заплетенными каштановыми косичками, с набитой соломой куколкой в руках, с полным невинности взглядом. От этого Момо вдруг растерялся, замер с распахнутым ртом перед входной дверью, понимая, что уши его вспыхнули стыдом. Так и простоял он, то открывая рот, то закрывая — как рыба, выброшенная на берег.

— Что вам надобно, почтенный? — спросил Иохил, заметив клыки и золотую брошь на шапероне.

— Я… Я…

Сказав это, Момо замолк. Пропала вся его природная наглость, и он осмотрелся в диком смущении, словно желая провалиться сквозь землю, лишь бы исчезнуть отсюда. В нем странно смешались чувство стыда, доселе неведомое, и ненависть к этой ситуации, в которую его вогнал Юлиан.