Д. Штольц – Искра войны (страница 76)
Юлиан нахмурился. Он взглянул на испуганного ворона, который от страха заговорил тяжеловесными оборотами, столь присущими его виду. Стоит ли рисковать Кролдусом ради получения информации?
— Пишите в Байву, — наконец ответил он.
— Это чревато неприятностями!
— Пишите! Подумайте, как сделать так, чтобы ваш запрос в Байву выглядел естественно и не привлек лишнего внимания. В крайнем случае попробуйте сдвинуть сроки проверки документации в Байве и отправиться туда самому.
— Байва неподконтрольна нам…
— Придумайте что-нибудь! Это ваша профессия — уметь обращаться с бумагой, извлекая выгоду из чисел. Я понимаю, вы волнуетесь. Мы столкнулись с «нечто», которое опасно и незримо. И я уже склоняюсь к тому, что дело даже не в Пацеле, а скорее в каком-нибудь конструкте, про который вы упомянули. Пацель, обучаясь на теоретика-миролога, не смог бы сотворить то, что неподвластно даже опытному боевому чародею, не будь у него какого-нибудь могущественного артефакта. Помимо переписки с Байвой, будьте добры, добудьте мне сведения об этих конструктах.
— Как прикажете, почтенный…
От этого Кролдус понуро уронил клюв на грудь, понимая, что ввязался в опаснейшее предприятие, и собрался было покинуть пыльный архив. Однако Юлиан пока не собирался отпускать ворона и продолжал буравить его острым, тяжелым взглядом.
— Не торопитесь, Кролдус. Мы еще не закончили. Лучше скажите, могу ли я вам верить после всего, что мы узнали? Не околдованы ли вы? — спросил он жестко.
Ворон встрепенулся, удивившись такому прямому вопросу, и мотнул головой. Да так усердно мотнул для своих преклонных лет, что капюшон слетел с его макушки, где перья были уже седыми.
— Не сомневайтесь во мне! — каркнул он.
— Таков мир, Кролдус. Приходится сомневаться даже в ближнем своем…
— Я остаюсь верным нашему делу!
— Это мы и проверим. Знаете, у вампиров в Ноэле, где я вырос, заведено давать клятву на крови. И я желаю получить от вас эту клятву, чтобы удостовериться.
Юлиан достал из своей сумы нож для трав, маленький, но острый, и подошел к бедному ворону. Тот поначалу вздрогнул в желании воспротивиться, потому что такая клятва не имела под собой никаких логических обоснований. Но так он был запуган и теми странностями, которые происходили, и угрозами о мести со стороны семейства Ралмантон, и жестоким взглядом вампира, что позволил сделать надрез на своей ладони цвета угля, покрытой шерсткой.
Тягучий запах крови разлился по архиву, и Юлиан наполнил пустую склянку, которую достал из сумки. Отвернувшись к шкафам, он привычно принюхался и испил из нее. Так и стоял он с пару минут, пряча свое побелевшее лицо и черные глаза, пока сознательно выискивал в памяти архивного ворона намеки на предательство. Сам же старый Кролдус боязливо глядел ему в спину. Что ж, размышлял Юлиан, Кролдус не соврал и сказал все, что знал, ни больше ни меньше. На него можно положиться, и до поры до времени, пока он запуган, им можно манипулировать.
— Мое присутствие здесь еще необходимо? — наконец подал голос ворон, обвязывая ладонь поданным заранее бинтом.
— Нет, идите. Но отыщите все как можно скорее.
Ворон звякнул ключом в двери и медленно пошел в канцелярию, а Юлиан направился в библиотеку, чтобы самому попытать счастья и найти информацию хотя бы о конструктах. Зацепившись за эти конструкты, о которых было так мало известно, он начал приходить к выводу, что дело было не в одном лишь маге из Детхая. Потому что не мог маг присутствовать при смерти Вицеллия. Не мог он околдовать истязателя тюрьмы. Зато нечто могло передаваться от конструкта к человеку, например. Юлиана пробирал страх, потому что больше никому нельзя было доверять: весь мир для него стал источником обмана и разочарований.
Глава 23. Прощание с Угольком
— Уголек… Уголек, да отстань ты… Дай поспать, — ворчал Момоня.
Но настойчивые толчки продолжались, и вот юноша приоткрыл глаза, различив над собой крупную когтистую лапу, которой Уголек приводил его в чувство. В голове стоял туман от вчерашней попойки в честь рождения внука тавернщика «Пьяной свиньи». Тавернщик, проявив удивительную для его профессии щедрость, наливал всем завсегдатаям заведения, в число которых входил и Момо. Ну как входил… Входил тот, чей облик принял мимик.
Уголька ответ не устроил. Тогда он склонился к юноше и громко клекотнул. Со вскриком Момо схватился за оглохшее ухо и рывком подорвался.
— Да ты!.. Как же больно… Ты! Суповой… Да за что?! — запричитал Момо.
Впрочем, «суповой набор» уже доходил ему до груди, а потому слова застряли в горле и не нашли продолжения.
За два долгих месяца Уголек обзавелся сильными крыльями с черными, как обсидиан, перьями, размашистым хвостом и внушительным гребнем на голове. Теперь юноша все больше остерегался опрометчивых слов в его сторону, боялся, поскольку не раз был свидетелем, как ловко феникс справлялся с тушками, разрывая их зубастым клювом и острыми когтями, а то и вовсе заглатывал целиком.
Уголек спорхнул с топчана к мешку на полу и нырнул туда с головой. Затем вынырнул и, демонстрируя, что, дескать, еда кончилась, ухватился клювом за дно мешка, потряс. И снова клекотнул, уже требовательнее.
— Да я понял… — устало отозвался Момо. — Черти б тебя побрали, что за вечно голодная птица! Как оно у тебя там сгорает так быстро…
Тем временем Уголек уже озабоченно скакал по матрацу на полу, на котором ютился Момо, кутаясь в тряпье от холода. Затем он перепорхнул с матраца в свое гнездо, честно отвоеванное в бою, а оттуда на стул, опрокинув его своим весом. В комнатушке портного такой большой птице уже было тесно.
Отчасти придя в себя, Момо сначала оглядел все туманным взором и почесал оглохшее ухо. Потом поднялся. Сойдя с толстого матраца, купленного на выделенные под птицу деньги, он почувствовал под ногами ледяной пол и, по-детски скривившись, натянул шерстяные чулки с башмаками. Наконец, одевшись потеплее, потому что на улице гулял холодный зимний ветер, пошел по разбросанной в комнате соломе (Уголек опять подрал его матрац) к углу, чтобы набрать из деревянного ведра воды. До праздника Гаара было еще полмесяца, но морозы, столь непривычные для Юга, сковали улочки Элегиара.
Снова клекот. Уголек шумно перелетел из гнезда на спину юноши, едва не завалив его, ловко оттолкнулся, чтобы не оцарапать когтями, которые были уже размером с перьевой нож, и запрыгал по полу. Момо чуть не упал. Он пролил часть воды из кружки, но ничего не ответил: в голове шумело, будто огрели сковородой. В отупении он уставился на лужу воды под ногами.
— Да пойду сейчас. Пойду. Пил я вчера…
Уголек мелодично присвистнул. В этом Момо почудился упрек.
— Ты ничего не понимаешь… Люди этим занимаются, чтобы развлечь себя. Вот такие вот мы. Еще и подраться любим, и поругаться. Неужели я мог упустить возможность получить все сразу? Хотя теперь так болит голова, что сил нет. В общем, это, Уголек, я скоро вернусь…
И Момо, шмыгнув носом, вернул кружку на полку и поковырялся в прохудившемся кошеле. Оттуда он достал монеты, чтобы прикупить птичьих тушек. Подросший Уголек стал питаться только мясом, а потому расходы на его содержание существенно возросли. С трудом натянув шерстяной шаперон, портной обмотал горло отрезом и накинул суконный плащ. Пока его качало из стороны в сторону, словно он стоял не в комнате, а посреди поля во время вьюги, феникс снова настойчиво клекотнул. Ему не ответили. Тогда обозленная и голодная птица боднула портного в сторону двери, и тот едва не споткнулся.
— Да знаю, знаю… Сейчас схожу! — с раздражением отозвался Момо, чувствуя, как раскалывается голова. — Монет и так нет. Этот кровосос обещал скоро явиться. Но его все нет и нет. Повесил на меня все!
Уголек подпрыгнул и больно стукнул крючкообразным клювом по бедру юноши, затем заскакал вокруг, негодующе показывая в сторону пустого мешка, пока вновь не заголосил, прерывисто, но звонко.
Момо поморщился:
— Неблагодарная птица. Вот я кормлю тебя, а ты… Ай-ай! Да ну что, Уголек, ну чего ты такой задиристый? Не гляди так зло. Все, иду я, иду. И не кричи. У меня голова раскалывается…
Портной вышел из комнатушки, звякнув ключами и схватившись за лоб.
Пока его не было, Уголек важно шагал по комнате, выкидывая вперед ноги с острыми когтями. Этими же когтями он стащил с крюка на стене рулон хлопковой материи и с удовольствием подрал его, предвосхищая, как будут ругаться. Потом он до конца выпотрошил набитый соломой матрац, раскидывая по всей комнате солому: то влево, то вправо. Немного швырнул на сундук. И чуточку в ведро с водой, чтобы посмотреть, как она интересно плавает. А потом, когда мешковина чехла матраца сдулась, Уголек заполз в него и спрятался, довольно курлыча, как порой любил прятаться в расщелинах гор, играя со своими братьями и сестрами. Однако, не найдя в этом полного удовольствия, он приступил к стачиванию клюва о ножки портновского стола. Птица с радостью ждала того момента, когда неразумный юноша облокотится об стол и с воплями рухнет вместе с ним на пол.
Чуть позже феникс почистил отросшие перья, которые отливали черным металлом, деловито попрыгал по гнезду и скинул оттуда жилетку, которую Момо посмел положить туда по неразумению. А после он перепорхнул на подоконник, клювом откинул крючок, державший створки, и, вытянув голову, стал смотреть на улицу. Благо съемная комната располагалась на самом верху, под чердаком, а сам чердак был нежилым из-за огромных дыр в крыше, поэтому можно было не переживать, что его увидят.