Д. Штольц – Искра войны (страница 73)

— Да, Игомар. Я не хочу получить в бок перьевой нож только потому, что кому-то покажется, будто у меня в кошеле водятся монеты.

Спрятав подаренное кольцо в кармашек на груди, под пелерину, Юлиан поправил кисточки бахромы и деликатно постучал в дверь покоев. Открыл ее комнатный невольник, низенький и курчавый, из Зунгруна.

Покои Иллы Ралмантона были просторными, хотя по размерам и уступали королевским. Особняк его, как оказалось, некогда принадлежал короне и был подарен советнику ей же, когда лекари посоветовали ему ограничить пребывание в душных и тесных помещениях. Поэтому на задворках разбили сад с апельсиновыми деревьями, а само здание немного перестроили и обставили по вкусу Иллы. А вкус у него был демонстративно вызывающим.

Юлиан привычно мазнул взором по порочно-роскошной обстановке — от алых расписанных по-южному ковров (несколько, кстати, подарил Дзабанайя), широкого ложа, застланного покрывалами, украшенными золотыми узорами, до обилия ваз, масок на стенах и картин. Он уже привык к забавам своего покровителя, так как с годами понял, что советник купается в роскоши не от дурного вкуса, а от отсутствия других удовольствий. Илла не мог пить человека из-за чахлости. Он не мог любить женщину ни сердцем, которое очерствело, ни телом, которое было мертво. А потому он и тратил все золото на роскошь, балуя себя и свое самолюбие покупками.

Впрочем, порой Юлиан замечал, что и сам стал находить некоторую прелесть в коллекционировании предметов роскоши.

Илла сидел в кресле за столом, согнувшись, усталый, но бодрствующий. Его обложили подушечками, и он время от времени поднимал глаза, размышляя о написанном, и откидывался назад на мягкое, чтобы отдохнула спина. Юлиан поклонился, когда ясный взор советника остановился на нем.

— Убирайтесь, — приказал Илла рабам, и те покинули спальню. Только тогда он вслушался в тишину за дверью и спросил, отложив перо: — Как почтенная Маронавра себя чувствует?

— Волнуется, выглядит изможденной.

— Что она рассказывала?

— Все как обычно, достопочтенный, — уклончиво ответил Юлиан. — Почтенная Маронавра любит побеседовать о погоде, о ее детях, о платьях. Я внимательно слушаю и даю ей высказаться так, как она не смогла бы это сделать при придворных.

— И вероятно, считаешь себя уже ее слугой, а не моим, да? Забыл, чей ты и кому обязан все рассказывать, сукин сын?!

Илла вспыхнул, заметив, что Юлиан пытается уйти от ответа.

— Она говорила что-нибудь важное?

— Говорила…

— Что же? — жестко спросил старик.

— О сроках свадьбы, что через полгода, когда принцесса Бадба созреет, ее выдадут замуж.

— Horoniku’Horp! — выругался советник.

Грязная брань разнеслась по комнате. Впалые щеки Иллы побагровели от ярости. На это Юлиан лишь качнул плечами.

— Что же вы хотите, достопочтенный, — улыбнулся он печально. — Это же женщины, которые судят, кому можно довериться, не умом, а сердцем…

— Я хочу, черт побери этих женщин, чтобы на свадьбе не было неожиданностей от врагов, коих стало слишком много! А так, значит, уже через день каждый ремесленник будет знать об этих тайных сроках! Но откуда? — ругался советник. — Откуда королева узнала о сроках? О них ведали лишь трое: я, Дзабанайя и Его Величество. Даты планировали озвучить лишь через три недели.

— А вы уверены в тех людях, которые находятся подле Его Величества?

Вместо ответа Илла повернул голову к одному из наемников, которые сидели в креслах вдоль стен.

— Латхус, когда обновляли артефакты в моей спальне?

— Три дня назад, — был короткий ответ головореза.

Илла кивнул. Их никто не слышал, потому что в последнее время советник обложился звуковыми заслонами и не подпускал к себе никого, опасаясь яда, магии и наемников-головорезов. Он пребывал в вечном состоянии напряжения, и злоба его срывалась на первых попавшихся. Суккуб Лукна то и дело страдала от вспышек агрессии своего господина, а каждый ее приход выливался в тщательное обыскивание бедной женщины с ног до головы под пристальным взглядом охраны.

— Ни в ком я не уверен, — ответил наконец советник. — Меня в этом гадюшнике окружают лишь змеи, веры нет никому. Даже тебе! А ты… Твоя, кстати, забота — следить вместе с Дигоро, чтобы эти гадюки не подсыпали мне отравы, и заботиться о спокойствии почтенной Маронавры. Не хватало мне еще в такое время отвлекаться на капризы коронованной особы! Донеси до нее, что будет безопаснее, если королева будет оставаться королевой, а не торговкой с рынка, которая выдает все секреты своей жизни первому, кто занырнул к ней под юбку. Но… Кхм… Донеси иными словами, не так, как я сказал, конечно…

— Я понял, попробую.

— Попробуй.

Илла откинулся в кресле на подушки и ясным взглядом устремился ввысь, будто пытаясь раздвинуть материи будущего. Помолчав с минуту, он продолжил:

— В твоих интересах наладить такие отношения с королевой, что она начнет выказывать к тебе свое расположение. Сначала это будут мелкие побрякушки, но если ты пораскинешь мозгами, то позже Наурика расщедрится и на чин, и на земли. Обрастай связями и расположением влиятельных особ, Юлиан! Потому что мой век недолог.

— С учетом того, что часть заговорщиков на свободе, он, достопочтенный, может сократиться еще сильнее.

— Да, может… — Илла устало потер переносицу. — Вся моя жизнь — это сплошная борьба с глупцами и собственным телом. Знать обеспокоена только тем, какими нарядами щегольнуть на свадьбе и как подобраться ближе к кормушке. А кормушка — пуста, потому что хоть мы и ободрали эту самую знать до нитки, все золото уйдет на войну. Я знаю, что ты докупаешь на рынках кровь. Сколько она стоит сейчас?

— Сорок серебряных — негожий раб.

— Что такое сорок серебра для ремесленника, для свободного, но незажиточного? Это роскошь. Буквально с два десятка лет назад негожий раб, калека, старый или полоумный, стоил три серебряных для вампиров, а на мясном рынке — один серебряный. Нам нужна война. Грамотная война, которая обеспечит нас рабами и пополнит казну, потому что много золота из казны уходит на поддержание дотаций и стабильности. Не Абесибо — наша главная проблема, Юлиан, а нищета, расплодившаяся в трущобах и готовая излиться хищниками на улицы, чтобы пожрать то, что всегда жило у них под боком. В городе больше трех сотен тысяч душ. Из них порядка четырех или пяти тысяч — плотоядные. Ты не представляешь, как выглядели трущобы тридцать лет назад, когда в них расплодились вампиры и оборотни… Когда посреди бела дня бедняков сжирали целыми семьями…

Илла сполз в кресле и устало потер глаза, которые слипались после бессонной ночи. Всю ночь он и Дзабанайя обсуждали нюансы свадьбы, в сотый раз. И уже даже гагатовые корни, которые дымились в блюдце перед советником, не спасали его от измождения.

— Если бы только не эта слабость… ах… — прошептал самому себе Илла. — Где мои силы, где моя молодость, чтобы все это выдержать?

— Вам нужно выспаться, достопочтенный. Поспите, чтобы восстановить силы, потому что эта работа до изнурения ни к чему хорошему не приведет.

— Выспаться?! — вдруг вскрикнул Илла, вспылив. — Успею я выспаться после своей смерти! Ох, у меня будет много времени в землице поспать! Позови слуг, Латхус!

Затем он во вспышке гнева толкнул свое кресло, которое опрокинулось с оглушительным грохотом на пол. Упала на ковер и трость с рубином, доселе покоящаяся у подлокотника. Тут же в покои вбежали призванные слуги, которые испуганно замерли на пороге, не зная, что делать.

— Что вы стоите, дурни? — закричал хрипло Илла. — Переоденьте меня в спальное! Сколько вас можно ждать?! Чертовы псы, на рынок захотели? Или отрезать вам по руке?

Пока насмерть перепуганные невольники снимали с советника домашний халат и нижнее платье, Юлиан, скрестив руки на груди, спокойно разглядывал нагое старое тело, похожее на усохшую палку, глядел на алые язвы: кое-где свежие, а где-то уже побежденные лекарствами.

И вот старика посадили на кровать, где он тут же потерялся среди пышных одеял. Низенький раб стал осторожно снимать с каждого пальца своего хозяина перстни. А сам Илла уже каким-то усталым, изможденным взором смотрел на Юлиана, который не отводил глаз.

«Не боится меня, — думал старик. — Перестал, щенок, бояться. А взгляд какой прямой… Да и глаза у него не мои, и не припомню я таких черт и у моей Филиссии. Он кажется послушным и скромным сыном, но внутренне упрям и честен, однако скрывает это, пока не наступают опасные моменты. Не мое это, и не Филиссии, и тем более не Вицеллия. Откуда же у змееныша, родившегося и выросшего среди змей, могло это взяться?»

Пока Илла разглядывал своего Юлиана, тот вдруг заговорил:

— Достопочтенный, я на днях встречал алхимиков из Ученого приюта. Хочу испросить вашего позволения присоединиться к исследованиям белой розы. Говорят, королевский веномансер уже три раза обращался к вам насчет меня.

— Обращался, — советник отвлекся от своих мыслей. — Но нет, не стоит тебе пока общаться с этой хитрой крысой Дайриком. Не стоит. Ибо он в свое время пытался узнать рецепт белой розы у Вицеллия, узнавал и лестью, и подкладывал слушающие камни. Нет, не стоит.

— Хорошо. Я могу быть свободен?

— Ты снова в город?

— Да.

— Тебе мало почтенной Маронавры?

— Что поделать, — улыбнулся Юлиан. — Вспомните себя в молодые годы.