Д. Штольц – Искра войны (страница 72)

И вот Юлиан потянулся к лежащей на подушках женщине, поднял ее как пушинку и усадил к себе на колени. Волосы ее, заплетенные в сложную косу, с древесными заколками между каштановыми локонами, отливали шелком в рассеянном свете светильника. Юлиан находил свою прелесть в этой выглаженной магами, но зрелой красоте, в этих мудрых глазах, в которых переплетались опыт, ответственность и усталость. Он неспешно потянул завязки платья, обшитого золотом и серебром так, что оно походило на выходной наряд и стоило наверняка так же. Наурика лежала, и на ее лице блуждала томная улыбка. Ей нравилось, когда ее так медленно раздевали. Ей нравилось и когда ее раздевали быстро. Она вообще поняла, что их с Юлианом желания часто совпадают, и знала, что продлит статус Вестника на многие годы.

— Как Бадба себя ведет? — прервав тишину, спросил Юлиан, когда они уже лежали под одеялом и слушали шум дождя.

Наурика приоткрыла глаза, вынырнула из своих мыслей.

— Хорошо обучена, но избалованна. Правила этикета, которые вложили в ее милую головку, с трудом сдерживают капризность, — улыбнулась она. — Она то милое дитя, которое обещает стать примерной и достойной королевой, то маленький и злой демон.

— А Флариэль?

— Моему сыну принцесса пока малоинтересна…

— Ничего, до свадьбы есть время заинтересовать его, созреет.

— Свадьба совсем скоро, — устало ответила Наурика.

— Через три года…

— Нет, не через три.

И Наурика помялась, но затем, решив для себя, что Юлиан умеет молчать, шепнула:

— У Бадбы начались регулы.

— Так рано? Ей же всего десять.

— В ней юронзийская… дикая кровь. Юронзийские женщины рано взрослеют и рано могут забеременеть.

— Но это может быть небезопасно, она же дитя: ни бедер, ни груди. Ранние роды зачастую заканчиваются плачевным образом, что не входит в планы союза.

— Поэтому мы и назначили свадьбу через полгода. Бадба должна успеть… созреть. И чем скорее она родит нескольких сыновей, тем быстрее сможет покинуть спальню в Коронном доме.

— Ее и в сад не выпускают?

— Нет, — качнула головой Наурика. — Советник наказал не выпускать девочку даже из спальни, и мой уважаемый супруг согласился с его доводами. Она заточена в комнате, которая к тому же обложена слышащими камнями. Бадбе раз в неделю сменяют некромантские амулеты, она их носит по пять штук на шее: от ударов, от магических атак, еще от чего-то. Пол устлали коврами, чтобы, не дай бог, не споткнулась и не умерла. Спят с ней пять служанок и доверенные охранники Иллы.

— Раум? — спросил заинтересованно Юлиан.

— Возможно, я не знаю. Подозреваю, что много охранных мероприятий было проведено скрытно, Юлиан. Твой отец очень хитер. Даже я не знала о той подмене принцессы на мимика, так и здесь молчат… — и на лицо королевы легло неудовольствие.

— А иначе никак, Наурика. Если не предупредить действий противника, то союз разрушится еще до свадьбы. В этом дворце слишком многие желают девочке смерти…

— Так. Все! Прекращай говорить о политике! — негодующе заявила Наурика. — Я понимаю, что ты — мужчина, а у вас на языке всегда одно: война, женщины, золото и интриги. Но ты здесь, Вестник, не за тем, чтобы вновь напоминать мне о королевских заботах! Мне и так от них уже тошно!

— Зачем же я здесь тогда, почтенная Маронавра?

Юлиан усмехнулся, увидев, как Наурика вскинула брови в ответ на встречную колкость. Он привлек ее к себе и поцеловал в шею. Вдохнул манящий аромат, ибо королева пахла чистотой, здоровьем и миртом, и, не сдержавшись, снова поцеловал ее чуть ниже подбородка, в пульсирующую жилку, шумно потянул носом воздух.

Наурика хитро прищурилась, отдавшись ласкам.

— Мне иногда кажется, что, не накажи тебе Илла пылинки с меня сдувать, я бы уже лежала мертвой.

— Ну, не мертвой, — рассмеялся Юлиан. — Но пахнешь ты изумительно.

— Как же?

— Я бы, Наурика, сравнил тебя с благоуханной розой в прекрасном саду, но, боюсь, что ты скорее похожа на горячую запеченную в углях курочку на столе сильно оголодавшего крестьянина.

Наурика вырвалась из объятий и задорно расхохоталась.

— Никто меня еще не сравнивал с курицей, — хохотала она. — Право же, ты хоть и из простых, но умеешь делать незатейливые, но хорошие комплименты, какие бы не смогли сделать даже самые отпетые придворные прихвостни. Курица, меня назвали горячей курицей!

И, смеясь, Наурика вдруг сняла со своего пальчика серебряное колечко с красивой жемчужиной, выловленной из Дассиандры, и вложила в руку любовнику.

— Ох, Юлиан, Юлиан… Прими. Возьми кольцо. Это мой дар тебе. Я буду рада, если ты будешь носить его под рубахой на груди.

— Спасибо, Наурика. Уж не значит ли это, что я снова продлен в качестве Вестника еще на один год?

— А у тебя остались сомнения?

— Вдруг я чем не угодил королевской особе.

— Если бы ты не угодил, то не лежал бы здесь и не улыбался так нагло. А еще я желаю, чтобы ты был на свадьбе моего сына и стоял вровень с отцом, а не сзади, как слуга, — произнесла королева.

— Я просто веномансер, Наурика, о чем все почему-то забывают.

— К свадьбе ты не будешь им.

— На все воля достопочтенного Ралмантона…

— …Над которым стоит королевская священная власть, дарованная нам теми зернами Праотца нашего, Прафиала, что дал нам право следить за сим миром. И я сделаю, Юлиан, так, чтобы к свадьбе ты стоял рядом с отцом. Законным отцом!

Юлиан лишь покачал головой, разглядывая, как растет решимость в глазах Наурики. Она была женщиной осторожной, спокойной, вдумчивой, но если вбивала себе что-нибудь в голову, то избавиться потом от навязчивых мыслей не могла, пока не претворяла их в жизнь. «Не смей спорить с ней!» — наказывал Илла и грозил пальцем, и Юлиан понимал, что с Наурикой, если ты не ровня, спорить было бесполезно.

С рассветом он лениво выполз из-под одеяла, пригревшись там в обнимку с теплой, ласковой женщиной, и посмотрел в окно, отодвинув гардины. Дождь прекратился. Юлиан жадно залюбовался белоснежными мраморными статуями Праотцов, омытыми ливнем. Элегиар еще тонул в предрассветном сумраке, сером и мглистом, но издалека начинали доноситься уже скрип ворот, хлопанье дверей и шаги горожан. Город внизу медленно просыпался, чтобы в один момент стать шумным и многолюдным. Солнце вот-вот должно было залить ярким светом позолоченные символы власти, которые держали в руках Праотцы.

Наурика проснулась, когда почувствовала прохладу от отодвинутого одеяла. Она сонным взглядом посмотрела на Юлиана, тот прислушивался к потайной двери.

— Почти рассвет… — заметил он, одеваясь.

— Останься еще ненадолго или хотя бы не торопись. Считай это приказом, — улыбнулась лениво она. — Мне хочется в кои-то веки посмотреть на тебя при свете не в коридорах дворца, а здесь. Рабыня тоже не явится сюда до рассвета, да и перед тем, как зайти, будет ждать моего позволения.

Она поднялась с постели, нагая, поежилась от холода, ибо камин был не растоплен, хотя злые ветра и череда дождей уже терзали Гагатовые равнины.

— А как же твой дражайший супруг? Ты же спишь с ним в одной комнате.

— Но в разных постелях…

Наурика повела покатыми плечами и надела спальную рубаху, чтобы не замерзнуть, затем поправила растрепавшуюся от ночи толстую косу.

— Мой супруг остыл к жизни, Юлиан, и его больше не интересуют ни постель, ни тем более женщины.

— Все женщины?

— У него нет любовниц.

— Быть не может. Каждому мужчине нужна хотя бы изредка женская ласка, как цветку солнце.

— Он больше не желает женщин… Он мог бы их иметь, будучи королем, но не возжелал… Слепота ослабила его. Морнелий… Он просто устал. Он уже не тот, кем был в молодости.

Наурика вздохнула, и ненадолго в ее глазах разлилась такая печаль, близкая к слезам, что у Юлиана появилась мысль, как же сильна была ее любовь к мужу. Хотя когда королева отвернула свое лицо, печаль сменилась ненавистью.

— Мой муж — уже давно не мой муж, — прошептала, сдерживая ком рыданий в горле, она. — Я давала обещание любви одному мужчине, которого действительно любила, но родила пятерых детей совершенно другому…

— Мы меняемся с годами, Наурика. Что поделать.

— Я не о том… Совсем не о том…

Раздались шаги в коридоре, и Латхус три раза коротко постучал в дверь. Пора было уходить, несмотря на просьбы. Накинув плащ, Юлиан попрощался с королевой, настроение которой испортилось, поблагодарил ее еще раз за кольцо, прижал подарок к груди и покинул тайные покои.

Когда вдалеке показался особняк, ютившийся на спокойной улочке, рассвет уже ясной и нежно-желтой полосой расчертил горизонт. Гудел город. Однако в особняке было тихо. Охрана на воротах сказала, что посол недавно отбыл. Значит, раз всю ночь двое придворных просидели в гостиной, старик Илла займется лечебными процедурами, как только выспится. В последнее время он стал пропускать визиты во дворец, а после настойчивых попыток убить его и вовсе работал из дому, то и дело отправляя посыльных.

Юлиан собирался уже было улизнуть в город, чтобы проверить портного и Уголька, но его окликнул Хмурый, арендованный им раб.

— Вас ищут. Велели зайти к хозяину.

— Понял. Приготовь пока мне костюм в город.

— Как обычно, невзрачный?