Д. Штольц – Искра войны (страница 58)
— Так что же, обо мне да обо мне. А как вы, господин Тастемара, поживаете?
— Неплохо. К тебе заезжал Горрон де Донталь пару лет назад?
— Ах, великий Элрон Солнечный, правитель почившего Крелиоса! — вспыхнул Генри, радостный оттого, что ему довелось пообщаться с таким великим существом. — Да, был! Они долго толковали с господином Хиамским, запершись. Меня тогда отослали.
— Когда он был?
Генри задумался.
— По весне 2151 года, кажется, незадолго до дня Аарда.
— И о чем вы беседовали с Горроном?
— О разном. Элрон Солнечный… Он…
— Сейчас его зовут Горроном. Не стоит упоминать деяния прошлого.
— Да, вы правы! Господин Донталь тогда посидел со мной, мы много беседовали о смысле бытия, о моей жизни. Элрон… То есть господин Донталь, кхм… Он очень интеллигентный вампир, я таких нечасто встречал. Очень деликатен! И благодаря дару мнемоника весьма сведущ в медицине, был знаком даже с моими книгами о целительстве. Я вообще очень рад, что мне выпала такая честь оказаться среди вас, достойнейших!
— После тебя куда Горрон направился?
— На Юг, ваше сиятельство! Деталей не раскрывал, поэтому точно не знаю. Якобы его поездка связана с поручением самого господина Форанцисса. Но не того я полета птица, чтобы совать свой нос в такие дела, сами понимаете.
Филипп еще немного порасспрашивал Генри, этого простого мужчину, сохранившего в свои, как оказалось, шестьдесят семь лет юношеское умение удивляться и по-детски восторгаться. Двое бессмертных до полудня просидели у берега реки, наблюдая за пробегающей мимо ребятней, суетливыми женщинами и занятыми рыбаками. Генри поведал всю свою жизнь, и с каждым сказанным словом графу казалось, что говорит он с двойником Уильяма, разве что еще более наивным и простодушным. Тот же взор, та же вежливая манера речи. И Филиппу становилось не по себе, что два дара в одинаковом возрасте получили два столь похожих друг на друга мужчины. Встреться Уильям и Генри, они бы точно завели дружбу, найдя много общих тем, напряженно думал граф.
— Так ты сейчас, получается, целиком на содержании Ярвена? — спросил Филипп.
— Я… Да, увы, господин Тастемара. Я ничего не беру с нищих за лечение, а богатые платят, но они ко мне захаживают не так часто, так что, выходит, моя деятельность, как любит выражаться господин Хиамский, убыточна. Да, господин Хиамский выплачивает мне немного даренов ежемесячно, и его швеи обшивают меня. Но я стараюсь не досаждать господину. Право же, он занятой вампир, деловитый и умеет считать деньги.
«Да, деньги он точно умеет считать», — усмехнулся про себя Филипп, разглядывая неказистый табард целителя. На тканях для Генри явно экономят, а он позволяет с собой так обходиться из скромности, считая, что заслужил и так слишком много. Кого-то это Филиппу напоминало, и граф нехотя и горько усмехнулся, почесывая обросший густой щетиной подбородок. В душе у него разлилась печаль, которая сменилась волнением. Зачем эти двое нужны Мариэльд?
Он вполуха слушал целителя, скользил взглядом по его скромному одеянию, лишенному украшений, кроме браслета, плотно сидящего на запястье, и думал, что делать.
Целью поездки Филиппа был сбор доказательств. Да, доказательства все были нематериальны, но графу достаточно и их: разговора с императором Кристианом, а теперь еще и с Листонасом, который подтвердил финансовые взаимоотношения Ярвена Хиамского с Мариэльд де Лилле Адан.
Теперь в планах графа было отправиться к своим товарищам, которые смогли бы убедить Летэ фон де Форанцисса испить крови Филиппа под действием Гейонеша. Гейонеш считался позорным обрядом, и его применяли только в исключительных случаях, в основном против изменников и убийц старейшин. Гейонеш распахивал душу и мысли перед всеми выпившими крови, обнажал страхи и пороки, которые многие бессмертные скрывают из-за стыда. Не имея больше возможностей, Филипп был готов обнажить внутренние язвы перед Летэ, лишь бы он увидел то, что видел граф. Лишь бы стало понятно, что Мариэльд — обманщица. Лишь бы помогли вернуть Уильяма до того, как планы на его счет приведут в исполнение.
Наконец Филипп кивнул и поблагодарил Генри за приятный разговор.
— Передавай Ярвену мои приветствия, — сказал он.
— Как только вернется. Но он обещал вернуться нескоро, как уладит работу подразделения в Глеофии. Я даже не знаю когда. Не мое это дело…
— Хорошо. Прощай, Генри. И пожалуйста, будь осторожен.
Филипп энергичным шагом покинул берег речушки, а Генри заторопился к храму, где его ждало призвание, которому он отдал всю жизнь. И когда граф скрылся за лачугами, теряясь на улочках Аутерлота-на-Лейсре, целитель улыбнулся. Ему понравился статный и благородный Филипп фон де Тастемара, и Генри, остро чувствующий благородство в чужих сердцах, как родной отклик, задумался. Уж не обманчивы ли слухи, которыми оброс граф? По словам многих, он просто упертый вояка. Но сколь же много мудрости и усталости было в синих глазах Филиппа.
И когда Генри шел с этими терзающими душу мыслями, как несправедлив мир, браслет на его руке вдруг задрожал. Задрожал столь болезненно, что Генри дернулся, беззвучно вскрикнув оттого, что мерзкая боль расползлась по плечу, отдала звоном в оттопыренные уши. Генри уже не раз приходил к мысли, что источником страданий становится этот браслет, подаренный Ярвеном, его опекуном. И если поначалу целитель не снимал эту мерзость по причине вежливости, поскольку питал к банкиру теплые чувства, то со временем браслет будто вовсе уменьшился в размерах. И теперь от него никак не избавиться, не отрубив руку.
Право же, Генри привык к побоям, к боли — это неотъемлемый атрибут обучения в академии Влесбурга, но правильно ли рубить руку, чтобы избавиться от столь душевного подарка? Да и как ему лечить больных одной рукой? И как потом объяснить, что вторая отросла заново? И Генри терпел, хотя боль с каждым разом усиливалась. Ухватившись за подрагивающее на запястье украшение, точно такое же, как на руке Юлиана, он пошел, пошатываясь, к храму.
Глава 17. Ольстер Орхейс
Там, где величественная река Бофор собиралась с силами из двух рукавов в один и вливалась в залив, проживал в небольшом поместье Ольстер Орхейс. Приходился он ярлу Бардену, хозяину Филонеллона, дальним родственником, праправнуком его брата, уже с тысячу лет как сгнившего среди скал. В отличие от своих могучих родичей из племени филлонейлов, Ольстер был вполне себе миролюбив нравом и меча не обнажал, доколе его совсем уж не допекут. Спокойный, вдумчивый, он всегда поддерживал род Тастемара в память о далеком прошлом, когда ему доводилось обитать у своего родича и соседствовать с Перепутными землями.
И хотя Ольстер за тысячу лет успел пожить и в Глеофе, и в Гаивраре, и даже в почившем Астерноте (нынешней Имрийи), Филипп все равно рассчитывал на его поддержку.
Зато гвардейцы, отбившие задницы за долгое путешествие, рассчитывали прежде всего на отдых. Не жалея ни их, ни коней, ни себя, Белый Ворон умудрился доехать по размытым дождями дорогам в Бофраит всего за месяц. Добрался он туда, однако, обляпанный с ног до головы грязью, с промоченными и уже давно прелыми вьюками, по которым расползлась гниль. Из-за выпитой в грязном озере воды одного дизентерийного гвардейца пришлось оставить в ближайшем городке, второй вывихнул руку, поскользнувшись, а третьего облепила какая-то сыпь, и он теперь ехал на лошади, почесываясь.
И вот когда вдали показалась река Бофор, подле которой у небольшой рощицы находилось поместье Ольстера, все солрагцы радостно выдохнули и приободрились.
— Слава Ямесу! — зашептал довольно Хортон. — Отдохнем, поедим. И погода дрянная, не дело это, в сезон Лионоры пускаться в такое странствие. Кони грязи по седла набрали.
— Тише ты, — шикал в ответ Гортый. — Значит, так надо, коль едем!
— Так там, на севере, в Стоохсе, Глеоф остался буянить. Почто ж мы его там оставили? А вдруг вернемся, а Брасо-Дэнто уже не наш? Куда наш господин прыти-то дал?
— Умолкните оба!
Лука Мальгерб прикрикнул на двух гвардейцев и бросил взгляд на едущего впереди графа. Его отец, старик Рэй Мальгерб, перед отъездом шепнул сыну, кем является по своей природе их хозяин, а потому Лука понимал: их всех прекрасно слышат, а все услышанное мотают на ус. И действительно, двигаясь на добрых тридцати васо впереди, граф вдруг обернулся и посмотрел в хвост растянувшихся вереницей всадников. Все мигом захлопнули рты и втянули головы в плечи. Кто-то зачесался, страдая от грязи и вшей. Вид у всех был грязный-прегрязный.
Наконец показалась трехлучевая развилка. Однако, вместо того чтобы поторопить коня к ясеневой рощице в золотой листве, Филипп замер. Вскинув ладонь, он отдал приказ остановиться. Затем вслушался, склонил седую голову. И вдруг выхватил клинок из ножен.
— Слуги остаются здесь! Отряд, копья готовь! За мной!
— Копья готовь! — отозвался громким эхом Лука, надевая шлем.
Солрагцы достали притороченные к седлу шлемы и копья и пустили уставших лошадей рысью. Перед верховыми вырос пригорок, на котором лежали поваленные давеча ясеньки, а уже из-за него долетали звуки битвы: ржание коней, лязг оружия и крики. Филипп шенкелями сдавил бока своего вороного, требуя от того найти в себе силы для стремительной атаки, и понесся на вершину холма, петляя вдоль уложенных бревен. За пригорком открылась окруженная кустами и ясенем поляна.