Д. Штольц – Искра войны (страница 57)

— Почему он не дает займы Глеофу? Глеоф тоже воюет.

— Ах, война Глеофа проводится, насколько я знаю, за счет графини Мариэльд де Лилле Адан. По крайней мере, между нами, банкирами, ходят такие слухи.

— Так это слухи или точная информация? Говорите прямо, в денежных делах слухов не бывает.

— Это точная информация… Ноэль оплачивает императору Кристиану войну со Стоохсом, оплачивает наемников, оружие, коней, фураж, провиант. Поверенные Ноэля обосновались в Мечном замке и потеснили других банкиров, то бишь там денежная целина ими уже вспахана. По этой причине Ярвен и пошел на Юг, думая, что там будет свободнее. Но вот что я вам скажу, господин… Там, на Юге, Ярвену тоже будет нелегко, ибо рука Ноэльского банка теперь простирается и туда.

— Так Ноэльский банк оплачивает и войну на Юге? — удивился граф.

— Войны там еще нет, но обязательно будет. Элейгия точит ножи, а ножи, как известно, стоят золота. Барьен докладывал мне в письмах, будто бы случайно встречался в Элегиаре с представителями Ноэльского банка. Не просто так им там быть, знаете ли. Они, как хищники, рыщут в поисках жертвы… Будьте уверены, Ноэль платит за войну и на Юге, и на Севере! Им это по кошельку.

Видя, что незнакомец, который так и не назвал своего имени, одобрительно умолк, Листонас решил, что золото почти в кошельке. И, как человек самолюбивый, считающий, что безупречно разбирается в своем ремесле, он позволил себе вывалить на щедрого просителя все, что знал. Листонас рассказал обо всех значимых операциях своего господина, рассказал о быте Ярвена Хиамского и том, как выстроена структура его банковского дела. Он говорил и говорил, а гость молча слушал, пока не воцарилась тишина. Чуть погодя доверенный Ярвена, вцепившись взглядом в кошель с золотом, осторожно спросил:

— Вас еще что-то интересует, уважаемый? Я к вашим услугам.

— Да. Встречался ли твой господин с кем-нибудь из подобных ему?

— Ах, это… Вы про особенность моего господина?

— Да.

— Не припомню таких встреч, кроме как с Генри, который сейчас живет с ним.

— А вел ли Ярвен переписку с кем-нибудь? С кем-нибудь общался? Или Генри?

— Такого не знаю. Ну, Генри хвалился, что некая графиня в Йефасском замке удостоила его общением, интересовалась здравием, его историей жизни.

— Как вообще он себя чувствует?

— Нормально, наверное, господин. Генри из той категории, что… Ну, кхм… Ему всегда хорошо, и в грязи, и в роскоши. Сложно сказать.

— Скажи как думаешь.

— Блаженный он! Сам вампир, но сердце как у отменного добряка-человека. Все время возится, лечит всякую шваль в храме Ямеса. Ни бронзовичка не берет. Не пеклись бы о нем, помер бы в нищете с голодухи, но у него высокие покровители — и потому живет. Мы-то народ простой, что уж там, живем для себя, а вот Генри блаженный. Жизнь бы отдал за благое дело, если бы оно того стоило.

— Понятно, — сказал Филипп и поднялся. — Где сейчас этот Генри?

— Он с утра до ночи в храме Ямеса, там его всегда и найдете.

Листонас подгреб кошель к себе и посмотрел, как незнакомец безо всяких прощаний поднялся, развернулся и покинул кабинет. Тогда банкир счастливо выдохнул и, ликуя, спрятал золото. А Филипп вернулся на постоялый двор, где снимал комнаты, чтобы переждать ливень и переодеться.

Распогодилось. Осенний дождь омыл брусчатку улиц, поутру заблестевшую в лучах солнца. Наступали холода с севера, и свежие порывы ветра бились об дома.

Пока солрагцы спали мертвым сном после долгого путешествия, от которого окаменели их задницы, Филипп с рассветом уже посетил общественную баню. На постоялом дворе, где он жил, паж Жак подготовил для него выходной костюм, и граф, укрыв гербовые отличия под суконным плащом, собрал седые волосы в хвост и энергичным шагом направился к храму Ямеса. Храм Ямеса стоял у реки Лейсры в небольшом городке Аутерлот-на-Лейсре, который располагался в одноименных владениях барона Аутерлотского. С заднего двора храма к воде тянулась вереница прислужниц с тазами и ведрами для стирки. А где-то поодаль, за деревянной оградой, ловили рыбу местные, кутаясь в тряпье от осеннего мерзкого холода.

Филипп миновал небольшой рынок, направился к побитым временем ступеням храма, оглядел высокое серое здание со стрельчатыми арками и вошел внутрь. Там царил сумрак. Храм разделили каменными перегородками, оставив под потолком единую для всех комнатушек пустоту. В главном зале жители города совершали подаяния Ямесу, укладывая на молитвенный алтарь снедь и глиняную утварь.

Щуплый, но бойкий жрец Ямеса, с проведенной через все лицо чертой, читал молитвы, касаясь каждого склонившегося божественным жестом. Зычный голос отдавался эхом под сводами храма и во всей своей громкости и чистоте долетал до лежащих в соседней комнате больных.

К Филиппу устремилась с подносом для подаяний одна из служительниц, спрятавшая свои серые косы под чепцом. Но, увидев, что незнакомец с пустыми руками, женщина нахмурилась. Филипп прошел мимо нее, принюхавшись. Среди прогорклого запаха свечей, дыма, снеди и раболепия верующих он различал явственный запах вампира.

— Где ваше подая… — И служительница умолкла, когда ее пронзили холодным, презрительным взглядом.

Филипп отодвинул полог льняника, служившего дверью, и попал в другую комнату. Там, по-над окнами, на узких дощатых кроватях, прибитых к земле, лежали больные, прокаженные и калеки. Между ними сновали жрецы, разнося часть снеди, принесенной людом на молитву.

Одним из таких жрецов был Генри — некогда безымянный мальчик из Тазутта, который встретил Зостру ра’Шаса и поступил в академию целительства.

Хотя Филипп и видел Генри впервые, но сразу отметил, как он похож на молодого Базила Натифуллуса, управителя замка Брасо-Дэнто, стройным телом, оттопыренными ушами, улыбчивостью и угодливостью. Разве что лицо его было не овальным, а треугольным. И сияло чистотой и благородством, как у Уильяма, когда тот окреп в замке Брасо-Дэнто. Нахмурившись от такого совпадения, граф пошел к Генри.

— Лежите и не бередите рану. Вы поняли? — улыбался Генри, накладывая бинты на ногу угодившего в расщелину в лесу охотника. — Пейте настойку на белене и белом маке, это снимет боль. Все у вас заживет. Отлежитесь до праздника урожая. Главное, молитесь, молитесь богу нашему, и он воздаст вам за любовь к нему.

— Спасибо вам. Добрейшей души вы человек, — кивал довольно охотник.

Генри уловил движение за своей спиной и обернулся. Над ним нависал Филипп фон де Тастемара. Однако Генри с ним не был знаком, поэтому только и смог, что замереть в ожидании.

— Здравствуйте, — тихо сказал он. — С кем… С кем имею честь встретиться?

— Граф Филипп фон де Тастемара, — сдержанно улыбнулся гость.

И Генри, чрезвычайно удивившись, подскочил с дощатой койки и тут же подал ему руку.

— Надо же! Вы здесь! Я так рад с вами познакомиться, ваша светлость! Белый Ворон! Наслышан о вас, о ваших битвах и богатстве края. Я никогда не был в Солраге, но это дивные земли, судя по рассказам… Пышные нивы, мудрая порода воронов, гнездящаяся на острой скале у Брасо-Дэнто, и вороньи всадники!

— Да. Я тоже рад познакомиться, Генри. И хочу пообщаться с тобой.

— Так садитесь. Подвиньтесь, пожалуйста, больной!

Генри плюхнулся назад, на край койки с раненым охотником, жадно слушающим весь разговор, и похлопал рукой по свободному месту. Филипп от такой простоты даже растерялся. Увидев смятение на лице графа, Генри, а точнее уши его, оттопыренные и большие, вспыхнули пунцом.

— Да что же это я… Давайте вон на ту койку сядем, пустую.

— Я хочу пообщаться с глазу на глаз. Пойдем прогуляемся, Генри.

— Ах да, простите!

И Генри, вскочив, поплелся за стремительно удаляющимся Тастемара. Когда он попал в главную залу, молитвенную, то осенил себя знаком Ямеса и негромко бросил служительнице, что скоро вернется. Затем нагнал Филиппа, стараясь подладиться под его энергичный шаг. Граф шел к берегу, минуя растянувшуюся цепочку идущих к реке и от реки женщин с тазами. Вот они вдвоем преодолели невысокую каменную оградку, прошли малую рощицу из берез, и Филипп замедлил шаг, чтобы не набрать на сапоги грязи.

— Вы, наверное, к господину Хиамскому явились? — стеснительно улыбнулся Генри. — Так его, увы, нет. Уехал в Глеофию проверять подразделение.

— Понятно. Да, я хотел поговорить с ним, заехав по пути следования к товарищам, — сказал Филипп. — Но раз Ярвена нет, то познакомлюсь с тобой. Как ты, привык к бессмертию?

— Да. Почти пять лет прошло, господин… Поначалу мучила сильная жажда, и приходилось господину Хиамскому покупать в тюрьме для меня по два-три смертника в месяц. После года стало проще, и я спокойно смог посещать храм. Сейчас служу господину Хиамскому, а когда его нет, то нахожу занятия при храме. Молюсь сам и помогаю тем, кто молится единому отцу нашему.

Филипп нахмурился, рассматривая сияющее лицо Генри. Уж слишком тот напоминал ему Уильяма простотой, чистотой души и отсутствием злых помыслов. А то, что Генри был добряком, читалось на его челе. И судьба у обоих схожая, думал граф. Оба лишились родителя в раннем возрасте, оба из простых, но умных и трудолюбивых. И если исключить, что Генри — вампир и срок его жизни удвоен, то и возраст Уильяма и Генри одинаков, ибо Генри примерно шестьдесят лет, что в переводе на человеческий около тридцати. Оба они настрадались в свое время, оба склонны к самопожертвованию, разве что пошли они разными путями. Из-за кельпи Уильям отрицает все божественное, и оно не укладывается в его образ жизни, в то время как Генри не видит себя без служения. Эта их поразительная схожесть Филиппу совсем не нравилась. Генри же, увидев, что Белый Ворон пристально разглядывает его, засмущался, и его уши снова вспыхнули багрянцем.