Д. Штольц – Искра войны (страница 59)

На поляне шел жаркий бой. Порядка полусотни человек с копьями и дубинами кидались на обороняющихся, которые прикрывались обозами. В центре сражения, подле телеги с мебелью, на коне сидел рыжебородый полный мужчина в кольчуге. Он люто размахивал длиннющим двуручным мечом, и размахивал играючи, опрокидывая наземь раскроенных надвое противников. Те пытались сбросить его с коня в грязь, но толстая лошадка хрипела и кусалась, однако врагу не давалась.

— За мной! — крикнул Филипп. — Убить нападающих!

И он пустил коня по пологому холму в гущу битвы. Граф вошел в нее, крутясь в седле и раздавая сильнейшие удары клинком направо и налево. Нападавшие закричали, обернулись и увидели верховых, пусть и грязных, пусть и уставших, но в полных доспехах, на хороших конях и с оголенным оружием.

Рыжебородый вскинул голову и довольно осклабился, сверкнув клыками.

— Филипп! — закричал он. — Дружище! Вот кого не ожидал увидеть!

Рассмеявшись и смахнув пот рукавицей, Ольстер заторопил толстенькую лошадку, на которой сидел, и перешел от обороны к нападению. С воинственным криком на Хор’Афе и старом филлонейлонском, который уже давно был не в ходу, он с новой силой начал рубить неприятелей. Теперь настала их очередь защищаться. Воздух задрожал от звона мечей, от ломающихся копий и хрипов лошадей. Одного солрагца стащили с седла и забили до смерти дубинами, а другого, на которого уже навалились трое, спас Лука Мальгерб. Он храбро протаранил конем толпу, растоптал одного пешего врага и прикрыл гвардейца, пока тот не запрыгнул в седло.

— Они отступают! — закричал Лука. — А ну, добьем их, братцы!

И гвардия вместе со слугами рыжебородого Ольстера понеслась вслед за убегающими, утопающими в грязи. То тут, то там свистели удары, пока наконец над поляной не повисла тишина. Затем и ее прервали победные возгласы. Сорок три трупа неприятеля стали грабить, оставив голыми на радость воронам и чертятам, а своих погибших позже похоронили под ясенями. Филипп потерял только одного гвардейца, а у Ольстера Орхейса полегло больше двух десятков слуг.

Помещик Ольстер, этот миролюбивый детина, соскочил с мохнатой лошади, уложил двуручный меч в обоз и сгреб своего товарища в медвежьи объятья, от которых тот, впрочем, даже не поморщился.

— Ох, Филипп, дружище! — улыбнулся он от уха до уха.

— И тебе здравствуй, друг. Вовремя я, видимо, явился?

— Не то слово! Удружил так удружил!

— Чем же ты не пришелся по нраву местной знати?

Филипп склонился над убитыми, чтобы рассмотреть нашивки с гарпией в трех лентах — герб барона Бофровского.

— Расскажу по дороге. Вижу, ты ищешь отдыха, как и твои люди, но нужно как можно скорее покинуть Бофраит, а после заночуем где-нибудь да передохнем. Только дай моим слугам поесть. Уведи своих людей из рощи на время.

Когда Филипп по-молодецки запрыгнул на коня, из груди всех солрагцев вырвался невольный стон отчаяния и усталости. Кони их развернулись и, меся грязь, уныло поплелись назад, пока слуги Ольстера Орхейса, будучи все вампирами, устроили на поляне пиршество, чтобы напиться крови на месяц вперед.

Чуть погодя из рощицы медленно выехали с десяток повозок с лошадьми, запряженных цугом. Посуда, мебель, ковры, гобелены — все это, промокшее из-за недавнего ливня, тащилось на север, где уже зрела зима. Филипп подъехал к Ольстеру, стремя в стремя, оглядел того и заметил, что рубленые раны под высоким воротником вампира не из этого боя, а из другого. Часть прислуги, идущей вдоль обозов, тоже была ранена не сегодня: у кого-то были замотаны руки, кто-то плелся с пробитой головой.

— Это не первое нападение? — спросил Филипп.

— Да, не первое, — отозвался Ольстер на Хор’Афе. — Атаковали двумя ночами ранее полсотни голодных и охочих до наживы псов во главе с двумя шакалами, жаждущими нечто большее. Ох, тяжело, Филипп, очень тяжело стало в последнее время. Магия и демонический язык проникают сюда с Юга, и все больше людей сведущи в том, что мы не рождаемся бессмертными, а становимся ими.

Он тяжко вздохнул.

— Доселе я платил дань местному барону Бофровскому, как платил и его предкам. Но власть сменилась, и на эти земли пришли ученые люди с Юга. Предоставили свои услуги сначала барону, потом, с его ведома, и местному королю. Как обычно бывает, стоит узнать, что ценность можно прибрать к рукам, так сразу появляется много охочих до нее. Ко мне стали проникать поначалу засланцы, разнюхивающие, обыкновенный ли я вампир или нет. Затем, разузнав все у слуг, они перешли к более активным действиям.

Ольстер усмехнулся и пригладил рукавицей пышную огненную бороду.

— Звали меня сначала к барону, а когда молва дошла до дворца, то и к королю. Приглашали, мол, по-дружески. Затем требовали явиться в столицу по неуплате налогов, якобы для разъяснения. Дубоумы! А чуть погодя, Филипп, вломились ко мне посреди ночи два рыцаря, Олшор де Башелью и Жедрусзек де Башелью, с полусотней рубак. Они, дескать, местная власть, потребовали сначала громким словом, чтобы я пошел с ними, потом попытались силком утащить из дома. Моих тогда полегло с два десятка, но мы их почти всех забрали! Не стал я уже дожидаться, когда в мои владения явится целое королевское войско. Сам понимаешь…

— Да, друг мой, понимаю. Стало быть, ты к ярлу Бардену направляешься? Раз он в спячке, то пока будешь заниматься хозяйством?

— Верно ты все понял, Филипп, верно. Барден в последние годы подсдал. Он давно просил меня, чтобы я вернулся, боялся спускающихся с гор старших вервольфов. Те отчего-то осмелели, начали плодиться, что крысы. Вот он и обижался, что я не подсобляю, а я все к теплу тяготел и не соглашался. Не по нраву мне голые скалы, чернота ущелий да всего лишь три месяца оттепели. Мне речушки нравятся, Филипп, живые, веселые, и чтоб зелень шелестела… Да не сосны, а светлые ясеньки… И чтоб птицы пели меж ветвей. Оно-то с годами начинаешь ценить это умиротворение, и слеза прошибает уже не от горы трупов, а от такого спокойствия.

И Ольстер миролюбиво, но басовито расхохотался, а щеки его порозовели и стали походить на два больших яблока. Затем он прищурился и продолжил:

— Что-то я увлекся, о себе да о себе. Так что тебя привело? На тебе грязи, как на моих обозах, глотнувших по борта. А сам-то ты, Филипп, выглядишь отвратно, будто не на коне скакал, а конь на тебе. Да, стало быть, дела мировые!

И Филипп рассказал все Ольстеру: и про демона, и про разговор с Горроном де Донталем, и про странную череду событий. Весомых доказательств у него не было, лишь догадки. В противном случае не пришлось бы сейчас объезжать всех друзей, но граф надеялся, что родственник Бардена окажется куда рассудительнее самого ярла. И Ольстер слушал и хмыкал себе в пышную всклокоченную бороду. Иногда он кидал задумчивые взгляды на обозы, а один раз слез с кобылы и помог вытащить осевшую в лужу подводу. Наконец Ольстер осторожно заметил:

— Да, дружище, соглашусь! Череда событий и правда престранная. Уж не нам ли, виды повидавшим, не знать, что такие случайности никак не случайности. Она явно продает дар на сторону, Филипп!

— Ольстер, боюсь, здесь не простая продажа дара.

— Отчего же? Я имел опыт общения с южанами, и, поверь мне, там есть баснословно богатые люди и демоны, которые не откажутся от покупки бессмертия.

— Нет. По словам Горрона, Мариэльд слишком богата, чтобы отягощать себя такими сложными манипуляциями для столь малой для нее выгоды.

— И сколько же составляет ее годовой доход?

— Больше полумиллиона в даренах.

— О-хо-хо! — искренне удивился Ольстер. — Выгодные земли она заняла в свое время с мужем. Хорошо же она зарабатывает на купцах, которые экономят на найговской грамоте. Но это же Мариэльд де Лилле Адан, что ты хочешь… Однако мне теперь понятна причина, почему Барден пригласил меня последить за его краем и ушел в спячку: чтобы переждать бурю. И я отчасти разделяю его мнение. Ты же знаешь, что… — Ольстер понизил голос, — воспоминания молодости всегда самые яркие. Я до сих пор помню, Филипп, свою жалкую лачугу на краю отвесной скалы у Пчелиного горба. Помню, как она пахла ветрами, корой, тлеющими дровами. Помню, как рубил дрова и носил вязанку на левом плече, как перекашивалась рубаха, укрывалась древесной трухой. А ты, Филипп, ты помнишь свою молодость?

— Не без этого, друг мой. Воспоминания о великой реке Брасо, рвущейся из гор в низовье, к моему поселению Алмасу, о разлитых лугах, о скачущих по воде кельпи, о поющих в камышах русалках. Как не помнить… Все стоит перед глазами, и в памяти образ свеж. Только протяни руку…

— И часто ты стал вспоминать прошлое, Филипп?

— Весьма.

— Вот. То-то же! Значит, постарел ты душой. Не зря говорят, что, если все больше начинаешь оборачиваться, чем смотреть вперед, — это старость подступает.

Филипп устало улыбнулся: он действительно вернулся памятью в годы молодости, когда его волосы были еще цвета воронова крыла. Ольстер тоже откинулся на заднюю луку седла и улыбнулся, пригладив бороду. Она всегда оставалась пышной, цвета осенней листвы, а не как у ярла Бардена, который к моменту передачи дара уже успел поседеть.

— Вот и Летэ, Филипп, — продолжил Ольстер, — он был тогда горяч, как пламя, а не как сейчас — кусок льда. И в его старой памяти, изможденной годами, пылает образ молодой Пайтрис, верной спутницы и любимой женщины. Он не видит ее ссохшуюся кожу, ввалившиеся глаза и когти. Когда он смотрит на нее, он видит свою молодость, и ее, еще любящую и любимую, скачущую рядом с ним. И в Мариэльд он прежде всего видит жену своего друга, женщину, которую тоже любил.