Д. Штольц – Искра войны (страница 60)

— Я понимаю, о чем ты, Ольстер. Знаю, что будет тяжело.

— Поэтому, Филипп, мой тебе совет. Оставь это… Ты не сможешь проломить память старика Летэ. Пусть течение времени само раскроет планы Мариэльд. Мы все не без греха. Много ли ты знаешь о Горроне? А о Теорате? А обо мне? А ведь многие из нас, я уверен, были готовы в свое время перейти на сторону Теух — Летэ это понимает, поэтому и верит одной только Мариэльд из-за ее жертвы.

— Я не могу все бросить. Я чувствую острую необходимость разобраться. Мы родились в этом клане, Ольстер, и мы обязаны защищать его.

— Защищать клан… — Ольстер махнул рукой. — Признайся, на самом деле это все из-за мальчика, да? Право же, твои воспоминания о мертвом сыне Теодде, тот трагический случай, который произошел, когда ты только обратился в старейшину. Именно поэтому все так остро запечатлелось в твоем сознании. Но парню все равно, Филипп, он живет своей жизнью.

— Да, я знаю.

— Так отпусти его… Он пошел своей тропой. Пошел добровольно, пусть его и повели за руку, но он не препирался. Он сам вполз на лошадь и сам последовал за Мариэльд.

Граф устремил на товарища полный решимости взгляд.

— Ольстер, вы были связаны с Летэ после войны напрямую. Я прошу вас: попробуйте его убедить хотя бы выслушать меня. Я хочу испить Гейонеша и передать ему свою память.

— Понимаю, чего ты от меня хочешь. Я не дурак. Но он не увидит ничего в твоей памяти.

— Я видел силу демона, он говорил о Мариэльд.

— Летэ сам придумает ей оправдание, — горестно усмехнулся Ольстер. — Филипп, они, старейшие, связаны друг с другом. Каждый живет ради чего-то. Право, после двух-трех сотен лет уже хочется сдохнуть, все становится приторно и даже кровавые попойки не доставляют радости. И они, те, кто основал клан: Летэ, Пайтрис, Мариэльд, Горрон, Амелотта, — цепляются друг за друга, как утопающие хватаются за соломинку. Ибо друг для друга они напоминание, что все еще живы. Ты только подошел к той границе, когда твои душа и сердце требуют доказательств, что ты еще нужен здесь. Но у тебя есть дочь. Кстати, как маленькая Йева?

— Правит, — вздохнул его собеседник.

— Отчего же ты так тяжко вздыхаешь?

И Филипп поведал о том, как Йева приютила мальчика, да не простого, а человеческого.

— Ох уж этот род Артерусов! Снова нас ждет суд, — качнул головой Ольстер. — Тогда понятно, почему ты так усиленно цепляешься за парня, раз уж дочери недолго осталось.

— Не каждый младенец доживает до зрелости.

— Но ты чувствуешь, что этот доживет, да? И оттого чуть не прибил мальца? Если она подобрала одного, то, даже убей ты его, судьба мигом подкинет другого.

— Время покажет, — холодно отрезал граф.

Ольстер усмехнулся и всмотрелся в серое низкое небо, вздохнув оттого, что такое небо пробудет над его головой в Филонеллоне весь чертов год.

— Что ж, мой друг, — проговорил он. — Ты ищешь поддержки. И я окажу ее, но, увы, иначе. Я не могу и не буду просить Летэ, ибо это бесполезно. Кто мы такие в его глазах? Кто ты, Филипп? Увы, но я дам тебе совет и надеюсь, что ты его примешь. Отдайся воле судьбы — и судьба даст тебе ответ. Отпусти Уильяма, отпусти Йеву, ибо жизнь всегда распоряжается по-своему.

— Ольстер, послушайте…

— Не пытайся меня переубедить, Филипп! Знаю, твоей родовой напористости позавидует всякий, но здесь я своего мнения не изменю.

— Хорошо, друг мой… — блекло откликнулся граф, понимая, что Ольстер его не поддержит.

— Извини, что не помог. Но, право же, судьба всегда делает все так, как нужно ей. Я четыре раза растил наследника, чтобы отдать ему бессмертие и упокоиться с миром. И каждый наследник погибал, буквально чуть-чуть не дожив до передачи дара.

— Четыре? — Филипп помнил, что пять десятков лет назад Ольстер вел тот же разговор о трех.

— О да, мальчик Феолноро, я подобрал его, сиротку, когда переселялся в Бофраит. Решил было, что судьба дала мне шанс. Но стукнуло парню тридцать три, и его убили в одной из стычек с местными лордами. Зарубили, как свинью, стащив с коня и удачно попав топором по шее. Тебе порой не кажется, Филипп, что судьбы носителей одного дара похожи?

Граф смолчал и лишь нахмурился, а Ольстер продолжил:

— Я так стремился жить в тепле, меж ясенек, но уже три сотни лет в вечных разъездах, ибо не умею жить на юге со своими северными нравами. И вот я возвращаюсь, не знаю, навсегда ли, в Филонеллон. Как жили мои предки. Честно, я устал жить, ибо быт заел, люди осточертели, хочу я в сырую землю. Но сдохнуть не могу. Совет требует по закону, чтобы я наследника воспитал, но наследники мрут как мухи.

— Понимаю, к чему ты клонишь, Ольстер. Ведь ни один мой предок не дожил до шести сотен лет, — улыбнулся Филипп. — Но, боюсь, не в этом дело, и не потому я так настойчив. Моя жизнь действительно подзатянулась, но мне пока рано уходить… Тогда, три десятка лет назад, я размышлял, не передать ли дар одному из моих приемных детей, но не смог.

— Подожди, подожди… И смирись с тем, что случилось. А провидение само пошлет тебе ответ. Ты наигрался с правлением, как в свое время наигрались все мы. Потому что я помню, как сотню лет назад тебя волновали лишь цифры, посевы, кони, налог и война, а теперь это тебе и в голову не лезет. Если судьба решит, что тебе пора, — ты уйдешь.

Обозы вместе с солрагцами волочились на север, и спустя четверо суток, заляпанные грязью и усталые, они покинули пределы Бофраита и прибыли в Глеоф. Там беглецы заночевали на постоялом дворе, выставив охрану. Но Ольстера больше никто не преследовал, потому что барону тех земель донесли о неудаче слишком поздно и след Орхейса затерялся.

С рассветом Филипп стоял у кузни и наблюдал, как передние копыта его вороного, прозванного на Хор’Афе Троркероном («черное крыло»), сначала очистили копытным ножом, а потом подшили к ним ухналями подковы. Подковы эти Троркерон потерял после боя у ясеневой рощи в Бофраите.

Около графа бегал туда-сюда маленький паж Жак, с интересом разглядывая на жителях чудные глеофские шляпы с широкими полями. Он не знал, как скоротать время, а потому то и дело теребил свой капюшон, свешивающийся зеленым краем через плечо. Филиппу до блеска натерли песком кольчугу, привели в порядок его костюм, он отдохнул на мягкой постели, однако печать мрачных дум так и не покинула его лица. И когда появился Ольстер — крепкий, немного в теле, улыбающийся, — граф не сразу перевел взгляд с конского копыта на своего товарища.

— Ну что ж, — пробасил тот. — Здесь мы и расстанемся!

— Обождите…

Граф достал из сумы кожаный футляр, в котором покоился свиток с переписанными у обиталища бестии рунами. Он вложил его в лапища Орхейса, Ольстер раскатал свиток и нахмурился.

— Доводилось ли вам видеть за свою тысячу лет подобное письмо?

— Хм, — задумался Ольстер. — Мне доводилось говорить на ныне забытом старофилоннелонском, застать исчезновение астернотовского говора и появление вместо него глеофского. Я если не знавал, так касался языков, давно утерянных или обезображенных веками до неузнаваемости. Однако нет… Подобное письмо мне видеть не доводилось. Хотя нет… — Он ткнул огромным пальцем в руны. — Вот эти человечки рядом с рекой уж больно похожи на записи стариков в почившем старом Астерноте.

— Да, и я заметил схожесть с Астернотом, но это письмо явно древнее.

— Древнее, соглашусь с тобой, Филипп. Это и по угловатым линиям видно. Однако большего сказать не могу.

— Спасибо. Вы через Глеоф отправитесь?

И Филипп снова заботливо спрятал свиток в футляр, нутром чувствуя, что эти руны могут дать если не ответ, так подсказку о том, что происходило в древности в пещерах под горами.

— Да, через Глеоф, — ответил Ольстер.

— Тогда дорога должна быть безопасной.

— С нашим даром безопасных дорог — нет. Но ты мне очень удружил, старина. Ты к Теорату сейчас поедешь?

— Да. Вдоль Одинокой горы, через Бофровскую переправу, мимо Солнечного Афше к Летору-на-Бофоре. И там уже к Теорату напрямую.

— Теорат… — Ольстер качнул головой. — Даже не знаю, каков будет его ответ. Ни в коем случае не пытайся взять его златом: он гордец, да и золота у него, как я подозреваю, куда больше, чем кажется. Но ты бы прислушался ко мне, Филипп, успокоился бы. Не в твоих силах противостоять стихии. Да и не всегда то, что ты ищешь, находится далеко. Взять хотя бы этого мальчика Жака, — Орхейс посмотрел на пажа, который тут же подпрыгнул от внимания и раскланялся, хотя не понял из Хор’Афа ни слова. — Славный малый. Недавно у тебя в услужении?

— Да. Сын вождя Нижних Тапилок. Отец его уж больно радел за судьбу своего чада, поэтому пришлось взять. Подрастет, повышу до оруженосца, а там определю по рекомендации в гвардию.

— А, хм, вот оно как… Жаль, что он человек, выглядит весьма прозорливым. Ну ладно, прощай, мой друг.

— Прощайте, Ольстер.

И два старейшины тепло обнялись и вскочили на коней. Обозы, груженные утварью, гобеленами, коврами, поволоклись медленно на север, а солрагский отряд на запад, чтобы, минуя Бофраит, попасть в соседнее королевство — Летардию.

Летардия и Бофраит, эти пригретые солнцем у залива и богатые из-за проездных пошлин королевства, некогда были одним целым. Сейчас же могучая река Бофор делила их пополам, а границы королевств лежали вдоль ее берегов. Филиппу предстояло миновать реку и попасть к барону Теорату Черному, который весьма недурно относился к нему из-за его прошлой дружбы с Гиффардом. В свою очередь сам почивший Гиффард заслужил симпатии барона благодаря своему предшественнику — Эннио Чужеземцу. Поговаривали, будто некогда Теорат и Эннио называли друг друга братьями, хотя после одного конфликта и разошлись по разным концам света. Однако подробностей Филипп не знал. Он родился много позже. Но надеялся, что барон поможет ему хотя бы из уважения к Эннио и Гиффарду, дар которых сейчас находился в Уильяме.