Д. Штольц – Искра войны (страница 55)
Песня тянулась долго, прекрасная и печальная. Дзаба пел о том, как юный король Элго вынес из злой тьмы анку, как позже вывел из той же тьмы свой народ и привел его к процветанию своим мудрым правлением.
Допев, Дзаба едва не разрыдался.
— Это будет священная война, Юлиан! Во имя великого отца нашего Фойреса! Разве мы не обречены на победу, когда нам благоволят силы свыше? Как послал он нашему королю в дни отчаяния Упавшую Звезду, так пошлет и в этот раз свой знак, чтобы выказать одобрение на сожжение земли неверных! Мы вырвем их сердца, перед этим заставив покаяться в том, что они бросили вызов нашим богам!
— Испокон веков все эти знаки при желании находят в каждом дыхании природы, лишь бы оправдать кровопролития, — вздохнул Юлиан. — Что северяне, что южане… И даже ноэльцы с их природными дюжами…
— Ты так говоришь, словно тебе не любы и твои боги!
И Дзаба вдруг замер. Только сейчас к нему пришла догадка, что он страстно пытался доказать существование бога Фойреса тому, кто не верил и в своего. От этой мысли он едва не вскрикнул:
— Погоди! Ты не веришь даже в своих ноэльских дюжей?
— Увы… — Юлиан печально улыбнулся.
После такого заявления Дзабанайя взглянул на своего собеседника как на прокаженного. Соседи его земель верили в разных богов, проливая кровь друг друга лишь за то, что вера их была различна. Но они верили, причем неистово! Юронзии поклонялись песчаным богам, окропляя пустыни своей кровью и уповая на славную жизнь после смерти. Сатрийарайцы приносили жертвы гарпиям, мечтая, чтобы те унесли их к Праотцам в небеса. Мастрийцы верили в общих Праотцов, но более всего любили Фойреса, а эгусовцы — Шине. Однако нигде и никогда Дзабанайя не встречал того, кто не верил бы ни в одного бога.
— Но почему?.. — прошептал посол пораженно. — Как можно не верить ни во что?
— Вот так. Не смотри на меня как на безумца. Хорошо! Я расскажу тебе одну историю, может, она прольет свет на мое видение. Когда я был ребенком, то дружил с Вларио, который был мне как родной брат. Отец Вларио служил жрецом и молился богу… то есть богам. И любил их всем сердцем. Он часто говорил, что боги всегда помогут тому, кто их чтит, исполняя заветы. А потом Вларио погиб вместе с его отцом-жрецом в огне, когда вспыхнул храм… — Юлиан умолк, вспомнив свою прошлую жизнь. Вспомнил он и родного отца, который тоже умер в том ужасном пожаре. — Но почему бог допустил, чтобы его почитатели погибли такой жуткой смертью в его собственном храме? Почему люди, неистово веря, умирают от голода, холода, демонов? Почему войны забирают жизни даже самых малых, которые еще не могут бога ни любить, ни ненавидеть? Я имел возможность путешествовать на Север, пусть и недолго… Я видел все эти ужасы и там, где властвует единый Ямес, и в землях, где чтут природных дюжей, и даже здесь. Мир везде одинаково жесток и страшен, Дзаба, и его ужасы не зависят от выбора божества. Так есть ли тогда эти самые боги?..
— Ах, ложные божества… — Дзаба выдохнул от облегчения. — Это все ложные божества, Юлиан! Твой друг и его отец молились неверным богам! Бедные люди, они были одиноки со своими ложными и лживыми богами… Заблудшие души… Истинно верить можно только в Фойреса. Фойрес чтит своих детей, но не обещает тем, кто любит его, все земные блага. Он не обещает сохранить их жизни или дать им привилегии. О нет, он мудр! Он дарит упокоение не телу, а прежде всего душе! Ты ведь одинок? Признайся! Одинок!
— Нет, я не одинок. У меня есть она.
— Кто? Кто она? — Затем мастриец догадался и протянул: — Ах, кельпи?!
— Да.
— А когда ты рядом с ней, ты счастлив?
— Да, — кивнул Юлиан и прикрыл глаза, ненадолго представив себя на берегу озера.
— А когда покидаешь ее? Так ли ты счастлив? — И Дзабанайя хитро поднял брови, желая этим вопросом поймать своего собеседника.
Однако Юлиан лишь нахмурился и пожал плечами. Ему было не привыкать к одиночеству: и из-за его сущности, когда опасно приближать к себе кого бы то ни было, и из-за того, что он привык быть один еще с детства. Но спорить с послом до победного у него желания не возникло: чувствовалось, что тот в вопросах веры не так обаятелен и мягок, как в других.
— Одинок. Вижу, что одинок! — так и не дождался ответа мастриец. — А если бы ты верил в Фойреса и внял мудрости его пророков, то на твою душу снизошла бы благодать. О, знаешь, я никогда не одинок, потому что даже брось меня в самую темную пещеру связанным по рукам и ногам… Даже в этой пещере, где не будет водиться ни единой души, я не буду одинок. Ведь со мной будет Фойрес! В моем сердце!
— Дзаба… ты… — Юлиан качнул головой.
— Опять не веришь. Хорошо, я докажу тебе! Теперь ты не оспоришь мое утверждение! Ты слышал о пророчестве Инабуса?
— Нет, — и собеседник устало вздохнул.
— Инабус из Ашшалы жил за четыреста лет до открытия магии и пророчил от имени Фойреса. Уже тогда он предсказал, что спустя четыре сотни лет род людской познает искру. А еще спустя шесть сотен лет искра разгорится в пламя и дитя Фойреса явится людскому роду, знаменуя великую войну, в которой умрет половина живого. Спустя четыреста лет травник Моэм создал первое заклинание огня! Это и есть искра! Вот что ты скажешь на такое предсказание будущего, а, Юлиан? Что это, если не пророчество истинного бога?
— Скажу, что если рассудить по-твоему, друг мой, то скоро явится знамение, дитя Фойреса, и грядет некая великая война, в которой умрет половина живого.
— Да! Война будет!
И мастриец пылко закивал, подтверждая, будто был готов прямо сейчас из-за стола ринуться пьяным, с саблей наперевес, на невидимого врага. Затем он продолжил, дыхнув вином:
— Подумай над моими словами и уверуй в Фойреса, пока он терпит!
— Я подумаю…
— Завтра же пришлю тебе писание Инабуса в переводе на рассиандский язык! Знаю, ты занят. Наш мудрый покровитель Илла Ралмантон делился со мной новостями о том, что ты теперь помогаешь майордому и взял часть дел на себя. Но писание Инабуса важнее! Найди время! У меня еще много дел, связанных с принцессой Бадбой, но, как только я закончу их, давай обсудим прочитанное!
Напор Дзабанайи Мо’Радши был так бесцеремонен и силен, что Юлиану пришлось согласиться с этим неистовым фанатиком, лишь бы тот отвязался от него со своими чертовыми богами.
— Ты прав, забот у меня много, — произнес Юлиан. — Однако я сделаю, что ты просишь. Присылай писание Инабуса, я займусь им.
Дзаба продолжал говорить, энергично размахивая руками, пока в конце концов не макнул рукав в теплый жир из-под кабана. Однако даже это не отвлекло его от усилий доказать собеседнику, что верить нужно только в одного из Праотцов. И Юлиан внимательно слушал, точнее делал вид, что слушает. Он снял графин со свежей принесенной кровью с подноса, принюхался и стал наливать себе, не заметив, что и советник пожелал выпить. Впрочем, Илла Ралмантон тоже был пьян. Он нервно отмахнулся от жалостливого лекаря, который умолял не принимать крови больше положенного, чтобы не раздражать и без того больной желудок, и потянулся к отодвинутому графину.
Беседа между Юлианом и Дзабой прервалась только тогда, когда справа грохотнуло: это советник, гремя костями, завалился под стол. Он спьяну не рассчитал силы, чтобы дотянуться до услужливо отодвинутого его же веномансером графина. К нему тут же кинулась толпа слуг. Иллу достали, отряхнули, пока он неистово чертыхался и грозил всем самыми страшными исходами их жизни: оскоплением, слепотой, дыбой, повешением. На его плешивую голову накрутили слетевший шаперон. Впрочем, сей конфуз так и остался незамеченным, потому что многие уже если не лежали под лавками, то гуляли по саду, пели и танцевали. Где-то рядом громко ударил об стол золотым кубком Гоголос, капитан гвардии и сын Рассоделя Асуло, а рядом с ним от неожиданности подскочил каладрий из управляющих архивом.
— За славную войну! — взревел Гоголос. — Черт меня возьми, следующий год будет хорошим! Я чую это, как волки чуют жертву!
Все вокруг, кто мог держать кубок, поддержали тост.
Мужи готовились пойти войной на Нор’Эгус, лишь бы не сидеть дома в четырех стенах. Уже заржавели мечи после последней войны за Апельсиновый Сад, цены на невольников подскочили до небес, а кошельки вояк опустели. И все жаждали наживы, крови и рабынь. Нор’Эгус был силен. Нор’Эгус имел зубы. Однако Нор’Алтел, его роскошный и великий город, сулил всем несметные богатства, и мысленно все уже врывались в дома, насиловали женщин и выгребали сокровища. Весь вечер и половину ночи аристократия отмечала скорое начало войны и пила, пока не попадала под лавки, танцевала, пока не отнялись ноги, и голосила песни, пока не оглохла и не осипла от собственного пения.