Д. Штольц – Искра войны (страница 53)

Юлиан же нахмурился. Не нравилось ему все это. И дело было даже не в том, что в той толпе, которая сейчас лилась рекой из золота к дворцу, можно легко пронести кинжал или магический артефакт, а в том, что Абесибо Наура недавно освободили из-под стражи за неимением доказательств. Отказавшись от своего сына, Абесибо принес королю клятву в чистоте своих помыслов. Ему была возвращена вся полнота власти.

Будто вторя мыслям преемника, Илла Ралмантон оперся подбородком о трость и произнес:

— Я дал указание посадить тебя рядом со мной. Какая твоя задача, знаешь сам.

— Знаю. Я уберегу вас от яда. Но не смогу уберечь от заклинания. Может, стоит взять с собой Габелия, достопочтенный, чтобы не надеяться на королевских магов? — негромко добавил Юлиан. — Вы будете сидеть рядом с тем, кто участвовал в сговоре против короля. С тем, от кого не спасет ваша гроздь талисманов на шее.

Неосознанно Илла Ралмантон потянулся к висящим под рубахой талисманам, каждый из которых готов был выдержать удар магией. Однако для Абесибо Наура, возжелай тот действительно убить своего противника, эта гроздь талисманов не стала бы помехой.

Подумав, советник качнул головой.

— Дворец — это гадюшник, Юлиан. Мы распутали и повесили один клубок, потому что с Шанием Шхогом все было очевидно. Для нагов восхождение их бога Шине — это благое знамение. Но есть и другие, действующие из иных соображений. И их соображения заключаются прежде всего в выгоде. Высшим чиновникам невыгодно терять свои земли, власть и уважение из-за уже призрачной надежды на перемены, после того как почтенный Фитиль решил отойти к Праотцам.

И хотя последние слова были сказаны якобы с сочувствием, Юлиан этому сочувствию не поверил. В нем зрела уверенность, что почтенный Фитиль решил отойти к Праотцами не иначе как стараниями советника.

— Их могут подкупить… — заметил он.

— Могут. Однако позавчера Абесибо выдал свою единственную дочь за очень богатого банкира-элегиарца, чтобы решить проблему с военным налогом. А два его сына уже женаты на дочерях высших чародеев из коллегии, тоже элегиарцев. Он повязан с Элейгией.

Юлиан снова не поверил. Ему казалось, что Абесибо слишком честолюбив, чтобы забыть произошедшее с его семьей.

— Месть… Порой зов мести может заглушить зов выгоды…

— Месть — удел черни, — жестко отозвался Илла. — А удел аристократии — это расчет. Будь умнее и не думай, что вся причина твоих и наших бедствий кроется в одном Абесибо, который нынче заложник договоренностей с элегиарцами.

— Может, вы правы. Но я беспокоюсь за вашу жизнь.

— Беспокойся! Без меня ты пока никто… — холодно отрезал Илла.

Юлиан вздернул брови, но смолчал, вспоминая и ту алую пелерину на плечах мертвого Мартиана, и месть Иллы своему сопернику в любви Вицеллию. Или и там тоже был расчет, о котором никто ничего не ведает?

Паланкин мерно покачивался в такт шагов невольников. Его пронесли по аллее Праотцов, мимо беломраморных статуй богов, по выкрашенной в желтый цвет плитке, которую многие северяне считали сделанной из золота. К воротам дворца стекались повозки, другие паланкины и кавалькады всадников. Все спешили на помолвку принца Флариэля и принцессы Бадбы. Так уж сложилось, что Юг был миром контрастов. При всей его любви к яркому слогу и звону монеты он чтил традиции. Южане были убеждены в том, что их боги вложили в руки древних родов, основавших королевства, привилегию править. Издревле так повелось, что к трону допускались только отпрыски, в чьей крови текла кровь основателей. В Элейгии это были Молиусы, а в королевстве Норр, которое распалось в 1123 году на Нор’Мастри и Нор’Эгус, — Мадопусы и Идеораны, ведущие свое начало от одного предка. Воссоединение трех великих родов в еще нерожденном наследнике Элейгии терзало умы и сеяло смуту. Ведь такой владыка будет иметь право на трон трех королевств, этих трех могучих столпов Юга! Владыка владык, покоритель горизонтов, король королей!

Слухи о возможном наследнике разносились быстрее птиц, проникая даже за Черную Найгу. А потому к дворцу стекалась высшая знать из всех областей, чтобы увидеть то священное мгновение, когда принц Флариэль, в котором текла кровь Идеоранов и Молиусов, коснется своей невесты Бадбы из рода Мадопусов.

Паланкин донесли до распахнутых дверей дворца, который напоминал этим вечером волшебное дерево. Так же как и в прошлом году, его башни обвили алыми лентами, вывесили из окон фонари. Но сейчас изощренные умы устроителей празднеств додумались еще рассыпать сильфовскую крошку на алой дорожке, ведущей в Древесный зал. Габелий развернулся у ворот и попытался было скрыться, чтобы добраться до Мастерового района, но тут до слуха Юлиана донесся голос Дигоро. Сыпля ядовитыми словами, Дигоро схватил своего пузатого товарища за рукав и повел к особняку, как дитя. Впрочем, Габелий роптал, по-детски обижался и сетовал на насилие над его личностью и то насилие, что выпадет на его долю от жены, если он не явится к ней вовремя. Однако Дигоро оставался непреклонен. И Юлиан невольно улыбался, наблюдая за двумя удаляющимися закадычными друзьями.

Илла покинул носилки. С шуршанием за ним проволоклась громоздкая, тяжелая мантия, превращающая его в парчовый скелет.

— Достопочтенный Ралмантон!

От дворцовой двери, за которой виднелось украшенное светильниками старое дерево, отделился Дзабанайя Мо’Радша со свитой. На нем не было маски, потому что в них запретили являться на пир. Вся аристократия негодовала, но Дзабанайя так широко улыбался, обнажая белоснежные ровные зубы, что, казалась, будто рад только он.

Посол коснулся лба и вытянул руку.

— Достопочтенный Ралмантон! — повторил он. — Я рад видеть вас здесь. Да осветит солнце ваш путь!

— И твой путь пусть будет светел, — улыбнулся Илла.

Юлиан поклонился послу и поприветствовал его. Пребывая в хорошем настроении, поддерживаемом парами вина, посол неожиданно протянул ему руку, по-дружески, по-северному.

— И тебе, Юлиан, пусть солнце освещает путь, — с обаятельной улыбкой сказал Дзабанайя. — Я слышал, что в Ноэле многие здороваются как северяне. Воистину, это сильный жест: подать руку, открываясь, что у тебя нет оружия. Это жест доверия!

И два мужчины пожали друг другу руки.

Из глубин дворца донеслось пение медных труб. Дзабанайя, в шелках, со своим бессменным алым шарфом, сделал приглашающий жест и повел всех за собой, словно это он был здесь радушным хозяином, зовущим гостей к застолью, а не наоборот.

В зале, у стен которого уже стояли накрытые столы, на троне с апатичным видом развалился Морнелий. Рядом сидела счастливая и на редкость улыбчивая Наурика. А подле них был Флариэль. Губы его раздулись в капризной гримасе, руки скрестились на груди, а дорогой наряд перекосился. Знать собиралась перед троном. Впереди всех сидели консулы в дорогих одеждах, и порой казалось, что это не живые мужи, а позолоченные статуи. Все прочие стояли. Повсюду были стражи и маги. В зале то и дело звучали заклинания последних — они пытались учуять дрожание магии в скрытых амулетах или артефактах.

В свете ламп мелькнула полупрозрачная накидка, расшитая золотыми узорами, и тут же рядом с Иллой сел сам Абесибо Наур, почесывая бороду. Консулы переглянулись молча, с улыбками на жестких губах, как затаившиеся противники. Снова запели медные трубы. И взоры собравшихся обратились ко входу. Наступила тишина.

В зал вошла Бадба. На ней было песочное платье по элегиарскому крою. Однако вместо платка девочке надели праздничную куфию, открывающую лишь янтарные глаза. Семеня ножками в мягких туфлях, Бадба остановилась напротив трона и поклонилась. Сзади нее встал, улыбаясь, Дзабанайя Мо’Радша, а рядом с ним верховный жрец Фойреса, который прибыл из Бахро, чтобы провести кугью.

Вперед вышел толстый церемониймейстер. В нем Юлиан узнал того самого евнуха, который давал ему указания в день Гаара.

— Ваше Величество! Бадба из рода Мадопусов, принцесса Нор’Мастри, прибыла к принцу Флариэлю! — тонким голосом возвестил церемониймейстер.

Однако Флариэль не шевельнулся. Он продолжал сидеть в кресле, поджав губы. Текло время. Наурика недовольно взглянула на сына, жевавшего губу. Наконец принц словно пересилил себя, поднялся и вразвалочку подошел к Бадбе, затем апатично, будто подражая отцу, проговорил заученные слова:

— Приветствую тебя, дочь Мододжо, прекрасная Бадба… Я рад видеть тебя перед собой. Отныне мой дом — твой дом…

— Твое желание — мое желание, твой выбор — мой выбор, твоя семья — моя семья… — продолжила тихим, покорным голосом Бадба и склонила головку. — Я буду тебе верной женой. Клянусь Фойресом и Прафиалом.

И согласно мастрийскому обычаю, принц коснулся рук Бадбы, единственного открытого места в ее костюме. Он погладил ее пальчики, на которых жрецы хной написали молитвы. Затем взялся за край ее куфии и размотал, обнажив лицо так, чтобы его видели только он и королевская семья.

Бадба скромно потупила взор. Флариэль же со скучающим видом, будто перед ним стояла не девочка, а стул, принялся изучать янтарные глазки, надушенные сандалом пряди, которые выбились из-под куфии, смуглое личико и широкий носик. После он скользнул взглядом по крепенькому стану, который предвещал, что девочка после взросления сможет выносить дитя. Бадба обещала стать красавицей, напоминающей южных огненных бабочек, летающих над пустынными землями после дождя, но Флариэль лишь зевнул.