Д. Штольц – Искра войны (страница 39)

— Верни себе свой облик, паскуда! — еще одна пощечина.

В проулок между тем выглянул торговец прилавка неподалеку, держа в руках нож. За ним последовал худосочный парнишка. Видимо, сын. Вдвоем они подошли ближе, вгляделись в сумрак, откуда доносился крик, и увидели юную горожанку, которую схватил за горло оскалившийся вампир.

— Пошли вон, коль жизнь дорога! — прорычал тот.

— Что творится! — вскрикнул гулко торгаш, вытерев овощной сок о передник на брюхе. — Кровососы девку тянут посреди города! Люди! Эй, люди!

Момо посмотрел сначала на Юлиана, безвольно трепыхаясь в его руках, потом на подошедших людей и завопил тоненьким голоском уже на другой лад:

— Убивают! Кровь сосут!

— Позови стражу, сын! — крикнул торговец. — Неймется демонью, будь оно неладно!

И, оценив худобу вампира, отважно кинулся на него с ножом, однако в ответ получил лишь сильный пинок в живот. Охнув, он отлетел назад, упал на ящики вдоль стен и замер со стонами, мигом растеряв боевой запал. Тогда Юлиан схватил брыкающегося Момо за шиворот и потащил вглубь лабиринта проулков, чтобы уйти от стражников, которых приведет сын торговца.

— Сжальтесь, пожалуйста… Сжальтесь! — рыдал мимик.

Где-то сзади закричали. Момо пытался отозваться, но на его горло опустилась рука, сжала, и с губ сорвался лишь сиплый хрип.

— А ты сжалился над теми, кого обманул?! — отозвался Юлиан, уволакивая обманщика все дальше. — Ты, негодяй, сжалился над семьей Иохила, когда брюхатил девчонку? Когда брал в долг? Когда меня подставлял?

Момо всхлипнул. Он пытался извернуться, пытался бороться, но Юлиан вывихнул ему руку. После этого Момо пришлось смириться, и теперь он лишь плакал, стонал и молил, а голова его безвольно мотылялась от груди к плечам.

— Я больше… не буду, клянусь! Не бейте!

Юлиан ухмыльнулся.

— Конечно, не будешь! Потому что я тебя убью!

Кажется, они отошли достаточно далеко. Мимика прижали к стене, и он, в облике девушки, опять трогательно расплакался. Разглядев его милое личико, Юлиан скривился от неудовольствия и, блеснув клыками, вцепился ему в глотку. Момо стонал, мотылял руками, рыдая. Пытался оттолкнуть, но бесполезно. Кровь толчками залила его костюм, побежала по руке, пальцам, закапала на пропахший нечистотами проулок, пока Юлиан с потемневшим взором невольно впитывал его воспоминания.

Чуть позже

Момо сидел в углу комнатушки, куда его загнали, за тюками с тканями, и продолжал плакать. Только теперь он был не в облике девушки, а юношей: курносым, веснушчатым, прыщавым, с каштановыми космами и нескладной фигурой. Его костюм не по размеру был весь испачкан кровью. В крови были и его лицо, и разодранная глотка.

Оглядевшись в новой неказистой комнатушке, которую снимал мимик, Юлиан побрел через завалы небрежно разбросанной одежды, тканей и достал самый дешевый рулон. Оторвал от него ткань, затем извлек из сумы кровоостанавливающую мазь, которую всегда, как веномансер, носил при себе, и склонился к мимику. Тот захрипел от ужаса, ухватился пальцами за шею, чувствуя, как кровь сочится по руке.

— Убери руку, мальчишка!

Момо в страхе повиновался. И потупил взор, боясь взглянуть смерти в лицо.

Юлиан в задумчивости изучал мимика и сам себе качал головой, обрабатывая рану. Совсем юный, только-только недавно познавший женщин… Боги, как же Юлиан сразу не догадался, что за таким глупым поведением скрываются мальчишеское любопытство, легкомысленность и неопытность.

Момо родился в трущобах у блудницы, которая влюбилась в гостя с Севера. Впрочем, похоже, любовь была односторонней: приезжий пожил у женщины, зачал ей дитя, обокрал и исчез. Младенца, которого пытались убить отварами еще во время беременности, ждала незавидная участь. И хотя он сразу же после рождения не мог перевоплощаться и лишь жалобно кричал в пеленках, сделанных наскоро из половой тряпки, мать уже думала, как избавить себя от этой проблемы.

Поначалу она собиралась отнести Момо на мясной рынок, чтобы хоть как-то окупить свои страдания, но у нее не хватило на это силы духа. Тогда мать решила отдать его на волю реки Химей, что текла за городом. Однако старуха из поселения за стеной, видя, как женщина несет к реке вопящего в корзине младенца, попросила забрать его. Почти слепая, но одинокая старуха жила в покосившейся лачуге и имела пять коз, которые кормили ее и поили.

Момо вырос там, в грязи и смраде, и получил имя в честь одной из коз — Момоньки. Он узнал от бабушки то, что успела ей поведать горе-мать, перед тем как исчезнуть навсегда. Он шлепал босыми ногами по грязи, пока вел козочек пастись к реке. С годами старуха совсем ослепла, и ее уже не волновало, почему Момо подходил к ней то в образе мальчика, то девочки. Захудалая лачуга и большая удача скрыли маленького мимика от хищного взора гильдий, дали время подрасти и понять, что он отличается от всех вокруг.

Поначалу он воровал яблоки из лотков, меняя облик. Никто не будет приглядываться к лохмотьям уличных детей, одинаково грязным. Именно поэтому Момо, когда у него начало получаться, просто стал красть все, что плохо лежит, отбегать и менять за углом дома внешность. Так он кормил бабушку, которая его воспитала.

Позже, в пять лет, он связался со сбродом мальчишек, научивших его резать кошельки. И тогда Момо с восхищением и нахальством ребенка начал сочетать острый ножик с умением быстро уходить от погони и сливаться с толпой. Меж тем шайка прознала о его успехах. И, уличенный, он не нашел ничего другого, как по-детски открыться и похвастаться своим умением перевоплощения. Восхищенные мальчишки тогда охали и ахали, пока главари возрастом постарше думали, где бы применить такого странного оборотня, ибо о награде за шкуру мимиков, будучи неграмотными, они не знали. Да и поколение тех людей, которые остервенело выискивали в соседях мимика, уже успело смениться новым, для которого мимик был не более чем сказкой.

Для Момо тогда достали приличные штаны, курточку, и он, одетый как дети ремесленников, в один из дней вошел в Мастеровой район с черной лентой на плече. Ему дали задание под видом сына одного известного портного пробраться в дом к швецу и обокрасть его.

И Момо нашел сына швеца. Он тогда посмотрел сквозь щели в заборе на его красивые курчавые волосы, на ровный нос, янтарные глазки, нарядный костюмчик и, зачарованный, захотел познакомиться с ним поближе. Никогда раньше он не видел таких чистюль. Тем более мальчик тогда качался на качели на заднем дворе своего дома, совершенно один. Приняв облик мальчика, Момо настойчиво постучал в калитку. Маленький Ягусь очень удивился, когда распахнул калитку и увидел своего двойника, пусть и неидеального.

— Кто ты? — вскрикнул он.

— Я Момо!

— Почему ты выглядишь как я?

Момо подумал, почесал носик и ляпнул:

— А я твой брат!

У Ягуся тогда раскрылся широко рот, пока он разглядывал своего нежданного «родственника», но Момо, завороженный, уже зашел во двор и показал на подвешенные на платан качели.

— Это твои?

— Да, мои! Но почему родители не говорили мне о том, что у меня есть брат? — спросил подозрительно Ягусь.

— Они потеряли меня очень давно, уронили в воду, — брякнул Момо и попробовал качели на прочность, сел на доску. — Ты один качаешься на них?

— Ну да! Мне их папа сделал.

— Хорошие качели. А у тебя еще игрушки есть?

Ягусь довольно кивнул и широко улыбнулся.

— Лошадка. Она уже маленькая мне, но папа сшил для нее попону, и она у меня теперь рыцарская. Как у северян!

— Покажи!

Ягусь повел новоявленного брата в дом. Благо, на счастье глупого мимика, отец семейства отбыл в ремесленный цех, через две улицы, а матушка вместе с рабынями ушла на рынок. Пока Момо удивленно разглядывал чисто прибранные комнаты, без грязи и пыли, с простыми, но яркими половичками, Ягусь вел его к своей спальне.

— У тебя и комната своя? — восхищенно спросил Момо.

— Да! Но я не знаю, куда тебя папа с мамой поселят, когда вернутся. Надеюсь, не ко мне.

Наконец Ягусь, в ладно скроенном костюмчике с фестончиками, поправил рукава, где под одним притаилась родинка, почесал смуглое личико и завел Момо в свою комнату. Перед ребенком, не видевшим в своей жизни ничего роскошнее тряпичной куколки, грубо скрученной из дырявого платья старухи, распахнулся новый мир. На полочках стояли деревянные игрушки: птицы, лошадки, люди. Все они были одеты в яркие и разноцветные наряды, сшитые заботливой рукой отца. Аккуратная кровать была застелена зелено-синим покрывалом, на полу лежал милый половик, а в углу стоял стол со стулом, на котором, совсем как у взрослых, были чернильница и пергаменты.

— Ты и писать умеешь? — охнул Момо.

— Почти, я знаю уже десять букв! Папа нанял мне учителя со дня Зейлоары! Почтенный Розий приходит ко мне каждую третью неделю.

— Ого!

— А еще папа учит меня портновскому ремеслу! Ты представляешь, я с ним уже год хожу в цех, где он показывает, как делать выкройки! Я стану портным, как мой папа! И буду обшивать богачей из Золотого города! Папа и мама мной гордятся!

Момо ничего не ответил. Ему вдруг стало жутко обидно от такой несправедливости. Он вспомнил свою обваленную лачужку, слепую старуху, которую волновало теперь лишь, есть ли что на ужин и вынесено ли за ней вонючее ведро.

И вдруг Момо с такой силой возненавидел Ягуся, что захотел схватить деревянный меч, лежащий на кровати, и ударить им этого отвратительного мальчишку, такого чистенького и аккуратного! Но Ягусь, увидев на лице Момо вспышку злости, понял ее по-своему.