Д. Штольц – Искра войны (страница 20)
Все слушали.
— Дети Гаара! — страстно воскликнул Симам и воздел к небу широкие рукава алой мантии. — Сегодня великий день, когда наш Праотец услышит мольбы и ниспошлет благо детям своим! Детям, которые верны и помнят, кому обязаны жизнью и происхождением, в коих течет его мудрость, его жизнь, его семя!
Юлиан вздохнул, стоя рядом с оглушающе громким жрецом, и оглядел всю колышущуюся фанатичную толпу. Глаза вампиров распахивались. В их взорах читалась набожная смиренность, а к ней примешивалось и нечто звериное, вырастающее в них, но пока сдерживаемое.
Жрец начал долго читать молитвы. Время смешалось с полутьмой; голос Симама то гремел, то стонал, то разливался певучей песнью. Жрец играл с голосом, как играют боги со своими детьми. Юлиан был не из тех, кто верит первому слову проповедника, а оттого всегда считал себя далеким от божественных празднеств, но сейчас и он невольно почувствовал, что тело его вдруг оцепенело, душевные струны задрожали, сердце наполнил благоговейный жар, а голова очистилась от мыслей о бытии. Сам того не желая, Юлиан стал частью обряда, поддался его власти и чарам. Хотя в глубине души скромный голос и задавал вопрос: «А не лишний ли ты здесь, бывший человек?»
Наконец прозвучали нужные слова.
— …И сегодня мы воздадим отцу нашему Гаару, почтим его имя, закрепив его на наших устах, омытых кровью!
Юлиан отвел взор от лица Иллы, на удивление умиротворенного, и попытался сосредоточиться, но перед глазами начало плыть.
Из-за статуи Гаара возник жрец в черной мантии, ниже рангом. Он вынес тонкую фигурку и возложил ее на алтарь. Фигурка была укрыта полотнищем, а из-под него выглядывали бесчувственная женская ручка и белые стопы — девушка спала.
Когда ее тело уложили на белоснежное покрывало алтаря, жрец Симам распахнул шкатулку. Он извлек оттуда тонкий, изогнутый кинжал с невероятной остроты лезвием. Затем, ненадолго подняв его над головой, отчего по толпе прокатилась волна возбуждения, Симам вложил его в подставленные ладони Юлиана.
Клинок был на диво бесплотен и неощутим. Но лег он в руки тяжелым бременем. К Вестнику, облаченному в иссиня-черный костюм, украшенный алым атласом и драгоценными камнями, обратились взоры всех присутствующих.
Юлиан развернулся к жертве, которую заранее опоили снотворным.
И тут зрение его будто потеряло прежнюю зоркость. Теперь он с дрожью видел перед собой лишь дремлющую тонкую фигурку. Правой рукой он сорвал полотнище, и оно подлетело ввысь, а потом тяжело упало к ногам первых рядов.
На алтаре лежала облаченная в рубаху из шелка девчушка: еще щуплая, юная, но уже с очерченными женскими прелестями. Лицо ее было цвета снежной белизны, веки с черными ресницами дрожали в насланном снотворным сне, а головка покоилась в ореоле пышных каштановых волос. Девушка не казалась рабыней, разве что из комнатных, потому что не было в ней ни капли деревенской огрубелости. И даже ручки на ощупь были что пух.
На алтарь и Вестника все смотрели в томительном ожидании. Зал затих, боясь проронить и слово. Все страшились осквернить священную тишину. А между тем в голове у Юлиана пульсировала лишь одна мысль: «Человек… человек… бывший человек… но уже не человек… не человек…»
С прерывистым дыханием он погладил жертву по трепетной белой шее и сглотнул слюну. Недолгим взором он окинул сидящих в зале вампиров. Ни у одного не увидел в глазах ни капли жалости — лишь звериное томление. «Что толку надеяться, что я не убийца, и пытаться оправдать себя? — думал он, сжимая крепче рукоять клинка, украшенную рубинами. — Я убийца. И от этого заявления самому себе мне ни тошно, ни сладко. Я принял его как данность, хотя это далось мне тяжело и я тешил себя десятилетиями, что убивал лишь виновных. Но сколько среди убитых было оговоренных завистливыми соседями, сколько смутьянов поднимали бунты ради блага своих нищих и голодных детей?»
Он ударил в сердце, коротко и жестко. Глаза жертвы в тот же миг распахнулись. Острая боль вырвала ее из мира снов, и Юлиан увидел последний взгляд этого бедного, невинного создания, чья жизнь закончилась в угоду несуществующему богу. Вестнику поднесли огромную золотую чашу, и, перерезав жертве горло, он набрал ее до краев. Под сводами храма растекся благоухающий, густой запах крови.
В зале продолжала стоять гробовая тишина.
Следуя указаниям жрецов, Вестник с чашей, полной крови, спустился с лестницы и ступил к вампирам, сидящим в креслах. Следом за ним двинулись прислужники, которые несли в руках яхонтовые кубки.
Сначала он остановился у консулов Иллы Ралмантона и Дайрика Обарая. Взяв два кубка, он зачерпнул ими крови до краев и передал консулам, касаясь их рук своими. Все это время верховный жрец молился и что-то исступленно кричал, но Юлиан его не слышал, будто оглохнув. Илла обхватил костлявыми пальцами кубок и с горящим взглядом испил крови, которая должна была даровать ему здоровье Гаара. Его примеру последовал и Дайрик, перед этим отстегнув золотую маску. Храму явилось лицо, правая половина которого была обожжена, судя по всему, какой-то кислотой.
Тем временем на алтарь лег уже следующий несчастный человек. Опоив первые ряды священной кровью, Вестник вернулся к алтарю, где ему опять вложили в руки кинжал. До сих пор видя перед собой лицо первой девушки, он быстрыми ударами убил следующих жертв. Затем снова наполнил чашу. Мир вокруг него сузился до кинжала, опоенных снотворным жертв, чаши и мертвенно-бледных лиц знати. Не видя ничего более, он почувствовал, как руки его обагрились кровью, как обувь стала липнуть к полу. Один из прихожан, почтенный Лукини, чиновник налогового дома, во время причастия к кубку случайно опрокинул его. Кровь разлилась на пол. Вестник наполнил кубок по новой, снова подал его прихожанину, тот жадно припал сначала к напитку, потом вдруг к руке дающего, принялся страстно целовать ее кровавыми губами. Юлиан смутился. Опоив еще часть аристократии, он вернулся к алтарю. Время замерло. Молодых девушек и парней выносили друг за другом, спящих, клали на залитые кровью жертвенники, и Вестник забылся, скольких уже убил… Десять? Двадцать? Пятьдесят?
Когда знать напоили священной кровью, пир на этом не остановился. Симам подал чашу самому Юлиану, и тот, понимая, чего от него хотят, тоже начал пить, пока разум не оплело чувство опьянения. Где-то в стороне вскрикнул не вовремя проснувшийся юноша, чьи вопли тут же сменились предсмертным стоном, ибо ему в шею вцепился один из жрецов. Кровь лилась на пол ручьями. Кубки опрокидывались. Расписанные драгоценностями костюмы обагрились алым. Илла жадно пил уже третий кубок, пока над ним не нависал лекарь Викрий с требованием соблюдать меру из-за раздраженного желудка. Лицо старика было перемазано кровью, и он вытирал его рукавом, придавая бледному лику еще более пугающую красноту.
Юлиан прошел по липкому полу, чувствуя, как пристает к камню обувь, и поднес одной пожилой аристократке кубок. Та привстала, обхватила пальцами дающую руку и жадно припала к кубку. Затем, безумная и пьяная, обвила шею Вестника, и он почувствовал на губах поцелуй.
Причастие обратилось в кровавую попойку.
Безумие стало охватывать знать. Сдержанность растворялась в густой завесе запаха крови, а восковые лица были измазаны красным. В углу храма лежало уже более пятидесяти трупов, соки из которых вытянули между делом. Кто-то из аристократии тянулся к телам, растеряв всякое благородство и ощущая вложенную в них Гааром звериную сущность.
Пиршество продолжалось долго. Юлиану показалось, что на Элегиар опустилась ночь. И все же молитвы жреца Симама стали не так яростны, сам жрец охрип, а часть знати, пьяная, и вовсе, распластавшись, возлежала в креслах. У стен стояла безмолвная храмовая стража из евнухов, а кровь каждого убиенного пробовали перед укладыванием на жертвенник веномансеры. Но делалось все так тихо и осторожно, что казалось, будто только аристократия и находилась в храме, ибо все действо крутилось вокруг нее и для нее.
Наконец голоса стихли. Юлиан уже шатался: то ли от опьянения, то ли от усталости. Он видел осоловелые глаза вокруг себя, видел их покровительственные взоры, ибо теперь, став Вестником, кормящим с рук, он подозревал, что стал для господ на ступеньку выше. В конце концов до его замутненного сознания донеслись обращения жрецов. Все вампиры приподнялись в креслах, начали приводить себя в порядок, ибо не было здесь камердинеров и слуг — все остались снаружи.
Спустя время с глухим звуком двери храма отворили, и яркая полоса света прорезала тьму. Все ослепли после блаженного мрака.
Юлиан посмотрел на свои залитые кровью руки, словно окунул их в чан по локоть, и ему отчего-то вспомнились три брата в тюрьме Брасо-Дэнто. В каком-то немом отупении с позволительного кивка Симама он последовал за Иллой. Тот тоже шел, покачиваясь, хотя с каждым шагом тело его, доселе расслабленное, стало напрягаться, возвращаясь к обычному состоянию ожидания опасностей. Где-то впереди зашумела стража. Раздались истошные вопли верующих. Под охраной качающаяся аристократия вышла из дверей храма и прищурилась. Кое-кто одергивал себя, приводил в надлежащий вид одежду. Дайрик надевал золотую маску. К кому-то бросилась прислуга, которую не пустили внутрь на таинство. Кто-то из аристократии еще словно не понимал, что происходит.