Д. Штольц – Искра войны (страница 21)

Юлиан брел вперед и смотрел по сторонам, разглядывая всех вокруг словно через призму. Но холодный воздух стал отрезвлять его, а буйный ветер взметнул на нем одежды, поторапливая. Разглядывая блаженные лица выходящих из храма, он вдруг понял, что они счастливы. Искренне счастливы. А вот он до сих пор вспоминает лицо убиенных. И вдруг печальная мысль осенила его. Никто из вампиров никогда не задавался вопросом — убийца он или нет. Вампиры всегда убивают ради сытости и наслаждения, ограничиваясь лишь вопросом законности убийств, ибо это их сущность, ибо они хищники. А задается ли хищник вопросом, убийца он или нет? Отчего-то Юлиану вспомнилась беседа с Горроном де Донталем много лет назад, и только сейчас он по-настоящему понял вложенный в нее герцогом смысл. Каждая его сделка с совестью, приближающая его ко мнению, что он убийца, отдаляла его от вампиров. Ибо те убийцами не были. Не была убита для них девственница на алтаре, было проведено жертвоприношение их любимому богу.

Что ж, размышлял он печально, человеческое прошлое не сотрешь даже тысячами убийств…

И вот он уже возвращался. К нему тянули свои руки опьяненные вампиры. Однако Вестник на них не смотрел, пребывая в задумчивости. Он знал, что запомнит этот день надолго.

Юлиан сел в ту же повозку, и до его слуха, отошедшего от странной глухоты, донеслись пронзительные вопли. Он оглянулся. Перед храмом образовалось столпотворение. Нищие вампиры, огрызаясь, кидались на залитый кровью пол у входа, вставали на колени и слизывали кровь, цена которой в последние годы стала неподъемной. Ненадолго Юлиану показалось, что в этой возне из сплетенных тел он услышал возгласы Дигоро, устремившегося к алтарям.

Илле Ралмантону помогли взобраться по ступеням, и он буквально рухнул в подушки, так как здоровье его за последний год сильно пошатнулось. Юлиан присел рядом. И снова напротив устроился Дайрик Обарай, королевский веномансер. Возничий на облучке хлестнул лошадей, и они повезли молчаливых и забрызганных кровью господ к особняку. Впрочем, ни господ, ни пирующих в городе вампиров их облик, обагренный кровью, не беспокоил: город сейчас принадлежал им.

Дело близилось к полудню. Пустынные улицы, унылые и серые, протягивало мерзким ветром. За версту не было видно ни одной живой души. Ставни заколотили. Магазины закрыли до следующего дня. Город будто вымер. Где-то вдалеке, со стороны трущоб, чуткий слух Юлиана различил женские крики о помощи, сменившиеся стонами боли. Затем все это скрыл в себе ветер, который завыл с новой силой.

По небу ползли тучи, обещая разразиться либо дождем к вечеру, либо мокрым снегом ночью, если успеет похолодать.

— Ну что ж… — апатично протянул Дайрик, пока повозка гремела колесами по выложенным плиткой улицам. — Все прошло как должно. Но, впрочем, вы в роли Вестника, достопочтенный, выглядели много убедительнее. — Дайрик снова попытался раскидать ноги, но уперся в Юлиана. Тот не уступил. — Вы, пожалуй, были лучшим Вестником на моем веку…

Илла Ралмантон не ответил. Лишь сцепил пальцы одной руки вокруг трости, а другой вытирал морщинистые губы, чтобы привести себя в порядок. Казалось, своим старческим взглядом он следит за дорогой сквозь плотные шторы, но глаза его были затуманены.

— В твоих словах сквозит больше лести, чем истины, Дайрик, — наконец произнес он. — От Вестника в церемонии требуется слишком мало, чтобы судить о качестве его работы, с той лишь разницей, что раньше церемония была куда более зверской. Лучше расскажи, как продвигаются исследования белой розы.

— Увы. Мы больше разводим антимонии, чем движемся дальше. После сведений от вашего раба о том, что в производстве яда использовалась перегонка из животного сырья, мы хоть и сузили круг методов, но результата не добились.

— Следы использования белой розы находили в других землях?

— Нет, — лениво вздохнул Дайрик Обарай.

— А чем тогда отравили наместника Дюльмелии? Ходят слухи о белой пене, извергаемой им изо рта перед смертью.

Дайрик, кажется, скривился под маской.

— Много чего говорят, достопочтенный, но это не следы белой розы, а обыкновенная реакция борькора на вино, которое выдерживают в свинцовых чанах для сладости. Именно им наместник запил отравленную тушу цапли. Те, кто выкупил у Вицеллия секрет белой розы, не торопятся явить ее силу, что странно и необъяснимо с точки зрения логики, ибо яд этот надо вовсю использовать, пока на него у веномансеров нет ответа…

— Ищите! — обрубил Илла и вцепился в веномансера колючим взглядом. — Нужно отыскать противоядие до войны!

— Я понимаю, достопочтенный… Однако мой учитель умел хранить секреты, стоит отдать ему должное. — Тут Дайрик увидел, как вспыхнули холодным огнем глаза советника, и перестал распространяться о достоинствах Вицеллия, а затем посмотрел на Юлиана. — Но вы можете помочь в исследованиях, если позволите мне взять в Ученый приют вашего раба. Среди магистров ходит слух, что он долгое время принимал этот яд. Как знать…

— Нет, — оборвал Илла. — Ищите!

Дайрик лишь лениво дернул плечами, понимая, что старик не желает пускать по стопам Вицеллия своего раба, о котором все уже знали, что он — сын Иллы Ралмантона.

Повозка остановилась у ворот особняка советника. Консулы выбрались наружу и под вой ветра спешно исчезли в проеме двери. Холодные порывы бросались на окна, и весь дом трясся от основания до крыши. Зимы в Элегиаре не баловали ни снегом, ни крепким морозцем, но были щедры на лютые ветра, которые разгонялись на равнине.

Юлиан, словно тень, последовал за господами и сел рядом с Иллой, который благодушно позвал его. Чуть погодя явилась прелестная суккуб Лукна, звеня украшениями, и ее голос песнью разнесся в особняке. Пела она нежно, спокойно, потому что характером была покорна, не как Сапфо. Чуть погодя к ней присоединились и другие дети Зейлоары: флейтисты, лютнисты и модный менестрель Парфоло.

Дайрик Обарай, лежа на подушках, наконец отстегнул золоченую маску в виде коры и вновь показал свое лицо. Теперь Юлиан смог разглядеть его в ясном сознании. К его удивлению, Дайрик был моложе, чем казалось поначалу, потому что маска сильно приглушала его голос, делая старше. Правая половина лица: смуглого, обрамленного остатками каштановых бакенбардов, — была сожжена какой-то мощной кислотой. Тонкие губы укрывала темно-розовая корка, а ухо и часть волос и вовсе отсутствовали. Что же это, последствия неосторожного обращения с карьением?

Да, вероятно, карьений, думал Юлиан, ибо он так же когда-то сжег на лице кожу до мяса, когда по ошибке залил для разведения воду в кислоту, а не наоборот. Тогда карьений резко нагрелся и выбросил облако разъедающего пара в лицо незадачливому веномансеру, отчего тот ослеп на один глаз на добрый месяц. Надо ли упоминать, как безудержно и зло хохотал Вицеллий Гор’Ахаг, наблюдая за страданиями своего ученика? Лить кислоту в воду — вот золотое правило, запомнил на всю жизнь Юлиан. Но у него, к счастью, все зажило, а вот лицо Дайрика носило на себе пожизненный отпечаток его ремесла — ремесла опасного, не прощающего ошибок.

Дело близилось к вечеру. Ветер усилился и ревел в трубах, пока флейтисты пытались перебить его яростный рев музыкой. Зажгли сильфовские лампы. Наконец Дайрик Обарай поблагодарил за прием и покинул особняк вместе со свитой. Ему помогли подняться в прибывший паланкин рабы, и, потерявшись за занавеской из темной ткани, королевский веномансер отправился во дворец, в Ученый приют, где и жил. Чуть позже исчезли и музыканты.

Уже в ночи лекарь Викрий взялся за хозяина, и чуть погодя тот уже лежал в мягком халате на диване. Обмотанный бинтами Илла, пока горячая мазь грела тело, не переставал буравить Юлиана грозным взглядом. Тот же не понимал причины такого пристального молчаливого внимания. В конце концов он спросил:

— Я могу быть свободен, достопочтенный?

— Нет. Обмойся быстро в бане, переоденься в лучшее и возвращайся.

Удивившись, Юлиан пошел исполнять приказание. Для него нагрели баню, и, отмыв кровь, что была даже на волосах, он спустя полчаса переоделся и, сухой и чистый, вернулся на диван. В голове еще стоял зыбкий туман из-за обилия выпитой крови, а перед глазами проплывали образы убитых девственниц.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Илла.

— Достаточно хорошо.

— Еще пьян?

— Немного.

— Но сыт?

Юлиан кивнул.

— Они не должны были тебя поить до опьянения… Но чертов Симам снова забыл все договоренности…

Пока Илла, будто сомневаясь в чем-то, чесал подбородок в раздумьях, в коридоре зашумели. В гостиную стремительно вбежал молодой майордом и поклонился с письмом в руках.

— Хозяин! — сказал он в спешке. — Из дома почтенной Маронавры прибыл посыльный!

Илла Ралмантон торопливо приподнялся с дивана, отмахнулся от лекаря и впился глазами в послание, которое уже проверял Дигоро. Тот надломил красный сургуч, снял обвивающие бумагу золотистые ленты и припал носом к бумаге, следом привычно облизав пальцы. Чуть позже советник уже внимательно читал послание, которые было… пустым. Краем глаза Юлиан увидел совершенно чистый пергамент.

— Сожгите, — скомандовал Илла слуге, потом обратился к своему протеже: — А ты следуй за Латхусом! И слушай его!

Юлиан нахмурился, поднялся, взял в руки поданный камердинером плащ, серый и безликий, закутался в него и вместе со стражем ступил за порог дома. Куда его ведут? Он не знал, но вспоминал, каким острым взглядом старик Илла глядел на конверт, пропечатанный красным сургучом. Уж не был ли факт послания важнее самого письма?